Нахчыванская Автономная Республика занимает особое место не только в истории и политике, но и в экономической географии Азербайджана. Будучи уникальным территориальным образованием на карте страны, отделенным от ее основной территории в результате несправедливой перекройки границ Азербайджана и на протяжении десятилетий находившимся в условиях транспортной изоляции вследствие затяжного армяно-азербайджанского конфликта, Нахчыван сформировал собственный хозяйственный профиль. Его основу составляют сельское хозяйство, пищевая и перерабатывающая промышленность, производство строительных материалов, торговля и сфера услуг.

Однако происходящие сегодня изменения способны существенно изменить хозяйственный профиль региона. Это подтверждает и визит Президента Ильхама Алиева, а также первой леди Мехрибан Алиевой в автономную республику.

В ходе одного только визита глава государства ознакомился с ходом строительства солнечных электростанций «Шамс-1» и «Гарби Уфуг», заложил фундамент Нахчыванского промышленного парка, осмотрел новые электробусы и ход реконструкции железнодорожной инфраструктуры, принял участие в открытии Нахчыванского регионального центра DOST, заложил фундамент нового гостиничного комплекса и комплекса социальных домов, ознакомился с Генеральным планом развития города до 2044 года и реставрацией мавзолея Момине-хатун, а также открыл памятник Аджеми Нахчывани. Отдельной частью программы стала церемония вручения боевых знамен новым подразделениям коммандо.

Но главным потенциальным преимуществом Нахчывана становится транспорт.

На протяжении десятилетий эксклавное положение было одним из основных ограничителей его экономического развития. Отсутствие прямого сухопутного сообщения с основной территорией Азербайджана увеличивало транспортные издержки, осложняло поставки оборудования и сырья и объективно сужало рынок для местных производителей.

В случае полноценного восстановления региональных коммуникаций эта же география начинает работать по другому алгоритму. Нахчыван оказывается между основной территорией Азербайджана, Турцией, Арменией и Ираном, превращаясь в важное звено маршрута, соединяющего Центральную Азию и Каспий с турецким и европейским рынками.

Таким образом, речь идет не просто о восстановлении транспортного сообщения с эксклавом. Речь идет об изменении всей экономической функции Нахчывана.

Причем наибольший экономический эффект способно дать формирование вокруг транзитной функции сопутствующей хозяйственной инфраструктуры. Если даже часть проходящих через автономию товарных потоков будет получать здесь дополнительную стоимость, значение транспортных проектов для местной экономики окажется значительно выше простого получения транзитных доходов.

В результате к традиционному сельскому хозяйству, пищевой промышленности и производству строительных материалов добавляются логистика, транспортные услуги, производство возобновляемой энергии и ориентированные на экспорт перерабатывающие производства.

Особое значение в этой связи приобретает закладка Нахчыванского промышленного парка. Сам по себе транзит, конечно, усиливает логистическое значение региона, но не превращает его автоматически в центр экономического роста. Поэтому чрезвычайно важной становится задача задержать хотя бы часть проходящих через него товарных потоков, капитала и деловой активности и создать на их основе собственное производство.

Именно такую роль потенциально может сыграть новый промышленный парк. Его территория составит около 310 гектаров, а среди приоритетных направлений называются пищевая промышленность, производство строительных материалов, легкая промышленность, переработка сельскохозяйственной продукции и другие ненефтяные производства. Для резидентов предусматриваются налоговые и таможенные льготы, а также готовая инженерная и транспортная инфраструктура.

Для Нахчывана это особенно важно. Автономия располагает собственной сырьевой базой — сельскохозяйственной продукцией, солью, минеральными водами, травертином и другим сырьем, однако многолетняя транспортная изоляция ограничивала возможности создания крупных производств и выхода их продукции на внешние рынки. Открытие новых коммуникаций способно изменить саму экономику подобных проектов. Ведь предприятие, расположенное в Нахчыване, получает потенциальный выход не только на внутренний рынок автономии, но и в направлении основной территории Азербайджана, Турции, Ирана и далее — европейских рынков.

В этом смысле промышленный парк может стать своеобразным мостом между старой и новой экономикой Нахчывана.

И в этом есть определенная историческая закономерность. Еще в древности и Средневековье через земли нынешнего Нахчывана проходили важные торговые пути, связывавшие Южный Кавказ с Передней Азией, Ираном и Анатолией. Движение людей, товаров и капитала не раз становилось источником расцвета городов и государств, существовавших на этой территории.

Позднее большая география словно отвернулась от Нахчывана. Границы, конфликты и транспортная изоляция превратили его положение из преимущества в серьезное ограничение. Но сегодня история в определенном смысле может сделать новый виток. Восстановление коммуникаций вновь возвращает Нахчыван на перекресток путей — только теперь вместо древних караванов речь идет о железных дорогах, автомагистралях, энергетических сетях и современных логистических цепочках.

Разумеется, одной географии для экономического чуда недостаточно. Нужны инвестиции, инфраструктура, производство и способность встроиться в международные цепочки создания стоимости. Но у Нахчывана есть то, что невозможно построить или приобрести за деньги, — исключительно выгодное положение на стыке нескольких пространств, собственные природные ресурсы и тот особый магнетизм места, который на протяжении веков притягивал сюда людей, торговлю и культуры.

Возможно, именно сейчас у Нахчывана появляется шанс вновь воспользоваться тем преимуществом, которое когда-то уже приносило процветание этой земле. История редко повторяется буквально, но иногда старые дороги возвращаются — уже в совершенно новом обличье.

В понедельник, 22 июня премьер-министр Великобритании Кир Стармер объявил об отставке. Это неожиданное и одновременно закономерное событие вновь привлекло внимание к хронической политической нестабильности, которая характеризует британскую политику на протяжении последнего десятилетия. А если быть точнее, то с момента принятия решения о выходе страны из Европейского союза.

Примечательно, что политическая турбулентность, которая долгое время ассоциировалась исключительно с периодом правления консерваторов, не обошла стороной и лейбористов. Еще недавно приход Стармера к власти рассматривался как начало политической нормализации после череды кризисов при правительствах Терезы Мэй, Бориса Джонсона, Лиз Трасс и Риши Сунака. Однако события последних месяцев показали, что причины нестабильности лежат значительно глубже, чем внутрипартийные проблемы консерваторов.

Дело в том, что за прошедшие годы британская политическая элита так и не смогла предложить обществу убедительную стратегию развития после Брексита. Лондон получил ту свободу действий, за которую выступали сторонники выхода из ЕС, однако до сих пор не определился с тем, каким должно быть место Великобритании в новой международной и экономической реальности. В результате страна продолжает балансировать между сохранением особых отношений с США, необходимостью выстраивать новые форматы взаимодействия с Европейским союзом и стремлением сохранить статус одного из самостоятельных центров силы.

Именно поэтому отставку Стармера следует рассматривать не только как проблему конкретного правительства. Она стала очередным проявлением более глубокого кризиса стратегического целеполагания, который Великобритания переживает уже почти десять лет.

Определенной точкой отсчета нынешнего кризиса стали муниципальные выборы в мае, главным итогом которых многие посчитали успех партии «Реформы Великобритании» во главе с одним из главных архитекторов Брексита Найджелом Фараджем. По итогам голосования партия получила более 1300 мест в местных органах власти и установила контроль над 13 муниципалитетами, добившись прорыва как в традиционных оплотах консерваторов, так и в районах, которые десятилетиями считались электоральной базой лейбористов.

По сути, Фарадж нанес болезненное поражение одновременно обеим системным партиям. Тем самым были поставлены под сомнение представления о том, что число сторонников Брексита неуклонно сокращается. Результаты голосования показали, что значительная часть британских избирателей по-прежнему поддерживает не только саму идею выхода из ЕС, но и политиков, которые ассоциируются с наиболее последовательной защитой ее принципов.

Фактически выборы продемонстрировали, что политический спор вокруг Брексита не завершился. Изменился лишь его характер. Если раньше дискуссия велась вокруг вопроса о необходимости выхода из Европейского союза, то теперь главным предметом разногласий становится вопрос о том, каким образом Великобритания должна использовать полученную свободу действий.

Парадокс ситуации состоял в том, что Стармер пришел к власти как политик, обещавший вернуть стране стабильность после затяжного периода кризисов при консерваторах. Однако уже в первый год работы его правительство столкнулось с рядом громких кадровых скандалов. Эти истории сами по себе не представляли угрозы для правительства, однако серьезно подорвали главный политический капитал Стармера — репутацию человека, обещавшего вернуть в британскую политику компетентность, порядок и высокие стандарты государственного управления.

Правые обвиняли Стармера в том, что его правительство постепенно возвращает страну в орбиту Европейского союза, не решаясь открыто поставить вопрос о пересмотре Брексита. Левые ставили в вину отказ от традиционной социальной повестки и чрезмерную осторожность в проведении реформ. Однако за всеми этими претензиями скрывалась одна общая проблема: отсутствие ответа на вопрос о том, каким должен быть британский проект в новых условиях.

Именно этим во многом и объясняется успех Найджела Фараджа и «Реформы Великобритании». Согласно логике его сторонников, проблема заключается не в самом Брексите, а в неспособности британского истеблишмента реализовать его потенциал. Более того, и консерваторы, и лейбористы, по мнению Фараджа, занимаются управлением последствиями Брексита вместо того, чтобы использовать открывшиеся после выхода из ЕС возможности.

Теперь решать эти проблемы предстоит Энди Бернему, которого Стармер предложил своим преемником. Еще недавно Бернем занимал пост мэра Большого Манчестера и считался одной из наиболее влиятельных фигур в Лейбористской партии за пределами Вестминстера. Однако новому премьер-министру достается крайне непростое наследство.

Ему предстоит не только остановить падение популярности лейбористов и сдержать рост поддержки «Реформы Великобритании», но и предложить обществу внятный ответ на главный вопрос британской политики последних десяти лет: что делать с наследием Брексита?

При этом пространство для маневра остается крайне ограниченным. Попытка дальнейшего сближения с Европейским союзом неизбежно вызовет критику со стороны сторонников Фараджа, тогда как сохранение нынешнего курса будет означать продолжение стагнации и дальнейшее разочарование части электората.

В результате перед Бернемом стоит задача, с которой за последние десять лет не смогли справиться ни консерваторы, ни лейбористы. А именно, сформулировать новый британский проект развития в постбрекситную эпоху, одновременно решая накопившиеся социально-экономические проблемы страны. В противном случае нынешний правительственный кризис рискует оказаться не завершением периода нестабильности, а лишь очередным эпизодом затянувшегося кризиса британской политической системы.

В понедельник, 30 марта, глава канцелярий при Госсовете КНР и в ЦК КПК по делам Тайваня Сун Тао сообщил, что председатель КНР и генсека ЦК компартии Си Цзиньпина направил приглашение лидеру главной оппозиционной партии на Тайване Гоминьдан Чжэн Ливэнь посетить с визитом материковый Китай с 7 по 12 апреля По его словам, Чжэн посетит восточную провинцию Цзянсу (столица Нанкин), Шанхай и Пекин. Приглашение было с благодарностью принято.

Говоря о предстоящем визите, следует отметить, что Сам Чжэн Ливэнь представляет ту часть тайваньского политического спектра, которая делает ставку не на конфронтацию, а на диалог с КНР. В отличие от правящей Демократической прогрессивной партии, Гоминьдан, старейшая и в прошлом правящая партия острова, выступает за сближение с Пекином и придерживается принципа «одного Китая». При этом партия исходит из «консенсуса 1992 года», допускающего существование одного Китая при различии в трактовках. Для Гоминьдана речь идет о Китайской Республике, для Пекина — о Китайской Народной Республике. Китайскому руководству особенно важно, что Гоминьдан последовательно выступает против официального провозглашения независимости Тайваня, считая такой шаг прямой дорогой к войне. Именно поэтому в Пекине эту партию рассматривают как предпочтительного партнера по переговорам. Как силу, с которой возможно обсуждать будущее острова без немедленного ухода в опасную логику эскалации.

В последние десятилетия КПК и Гоминьдан, несмотря на весь исторический груз противостояния, сохраняли линию контактов, ориентированную на снижение напряженности и поиск приемлемых форм сосуществования. В этом смысле нынешний визит продолжает давно существующую практику, но в нынешних международных условиях приобретает гораздо более широкий смысл. Он проходит на фоне все более настойчиво продвигаемой в западных СМИ темы возможной войны вокруг Тайваня. Все чаще утверждается, что Китай якобы уже готовится к силовому сценарию, а в качестве вероятного рубежа регулярно называется 2027 год.

Любая активность Пекина — от военных учений до жестких заявлений — нередко подается как прямое подтверждение этой версии. Такой подход удобен своей простотой, но именно поэтому он искажает реальную картину. Вместо анализа сложной политической динамики предлагается заранее подготовленный сюжет, под который затем подгоняются все события.

Дополнительную напряженность усиливали и некоторые действия западных политиков. Наиболее ярким примером стал визит тогда еще председателя Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси на Тайвань, который был представлен как демонстрация поддержки острова, но на практике привел к резкому обострению американо-китайских отношений, жесткой реакции Пекина и сужению пространства для диалога. Подобные шаги, преподносимые как защита демократии, в действительности часто работают как политические раздражители, повышающие риск конфронтации.

На этом фоне тезис о том, что Китай может воспользоваться международной нестабильностью, будь то конфликт вокруг Украины или кризис на Ближнем Востоке, для силового решения тайваньского вопроса, выглядит скорее элементом информационно-политического давления, чем отражением реальной стратегии Пекина. Слишком уж подробно этот сценарий заранее расписан в публичном пространстве. Авторы доподлинно «знают» когда Китай якобы нападет, как будет действовать и к чему все это приведет.

Между тем, логика современного Китая, особенно при Си Цзиньпине, устроена сложнее. В Пекине болезненно воспринимают попытки навязать ему внешнюю повестку, тем более по вопросу, который там считают принципиальным и внутренним. Кроме того, силовой сценарий означал бы для КНР не только военную операцию, но и тяжелейшие экономические, политические и репутационные последствия. В китайском руководстве это, безусловно, понимают. Именно поэтому приглашение Чжэн Ливэнь приобретает особое значение. Оно показывает, что Пекин не отказывается от линии на политический диалог и по-прежнему рассматривает его как важный инструмент долгосрочного влияния. А сам факт наличия на Тайване влиятельных политических сил, готовых поддерживать такой диалог, говорит о том, что возможности для осторожного сближения еще не исчерпаны.

Не менее важно и то, что визит пройдет в преддверии ожидаемой встречи Дональда Трампа и Си Цзиньпина, когда тайваньская тема неизбежно будет присутствовать в более широком американо-китайском диалоге. В этом контексте поездка лидера Гоминьдана выглядит уже не только как элемент межпартийных контактов через пролив, но и как часть более широкой дипломатической подготовки.

Пекин, судя по всему, заинтересован в том, чтобы подойти к разговору с Вашингтоном, демонстрируя наличие не только инструментов давления, но и политических механизмов влияния на тайваньскую ситуацию. Иными словами, Китай стремится показать и США, и самому Тайваню, что помимо конфронтационного сценария сохраняется и другая возможность — осторожное движение в сторону диалога, при условии, что эта линия не будет окончательно сорвана.

Разумеется, все вышесказанное не означает, что между Пекином и Тайванем исчезли глубокие противоречия. Они остаются системными и никуда не делись. Но сама динамика последних событий показывает, что наряду с напряженностью выстраивается и противоположный вектор — медленное, осторожное сближение через политические контакты, переговорные сигналы и борьбу за общественные настроения. Поскольку Китай явно не хочет попасть в те «ловушки» конфликтов, в которые уже попали ряд ведущих акторов международной политики и из которых им вряд ли удастся с легкостью выбраться.

Пока в Иране полыхает война, а в соседнем Афганистане ситуация продолжает оставаться крайне нестабильной, государства Центральной Азии продолжают демонстрировать высокую степень договороспособности и укрепляют свою безопасность во всех ее аспектах.

Примером тому может служить государственный визит президента Таджикистана Эмомали Рахмона в Узбекистан.  Его ключевая особенность заключается в том, что Ташкент и Душанбе фактически переводят двусторонние отношения из режима «устойчивого соседства» в формат управляемой интеграции с чётко заданными экономическими, инвестиционными и региональными параметрами.

Еще сравнительно недавно между этими странами существовали весьма сложные и противоречивые отношения, часто сопровождавшиеся конфликтами интересов, взаимным недоверием и фактической фрагментацией экономических и транспортных связей. Узбекско-таджикские отношения на протяжении длительного времени оставались заложниками как нерешённых пограничных вопросов, так и различий в подходах к использованию водно-энергетических ресурсов, что особенно остро проявлялось в контексте строительства крупных гидроэнергетических объектов в Таджикистане. Периодически это приводило к ограничению транспортного сообщения, усложнению торговых процедур и снижению уровня межгосударственного взаимодействия в целом.

Перелом произошёл после 2016 года, когда смена политического курса в Узбекистане после прихода к власти президента Шавката Мирзиёева открыла окно возможностей для нормализации отношений. Начался постепенный демонтаж прежней конфликтной повестки и переход к политике прагматического сближения. Были урегулированы ключевые пограничные вопросы, восстановлены транспортные коммуникации, упрощён режим пересечения границы и активизированы торгово-экономические связи. Это создало основу для формирования новой модели взаимодействия, в которой приоритет был отдан не конкуренции за ресурсы, а поиску взаимодополняющих решений.

Именно в этом контексте визит Эмомали Рахмона приобретает особое значение. Он показывает, что этап нормализации отношений фактически завершён, и страны переходят к следующей стадии — закреплению достигнутого уровня доверия на институциональном уровне. Если раньше основное внимание уделялось снятию барьеров и решению накопленных проблем, то теперь речь идёт о создании устойчивых механизмов координации и совместного развития. Это уже другой уровень взаимодействия, при котором важна не просто стабильность, а формирование работающей модели сотрудничества, способной давать долгосрочные экономические и политические результаты.

Неслучайно, центральным политическим результатом визита стало проведение первого заседания Высшего межгосударственного совета. Запуск этого механизма означает переход к постоянной координации по ключевым направлениям — от промышленной кооперации и торговли до энергетики, транспорта и безопасности. В отличие от прежних форматов, речь идёт о структуре, которая должна не просто фиксировать достигнутые договорённости, а обеспечивать их системную реализацию. Это фактически выводит узбекско-таджикские отношения на уровень управляемого союзничества с элементами надотраслевой координации.

Подписанный пакет документов подтверждает этот переход. Помимо совместного заявления об углублении стратегического партнёрства и союзнических отношений, стороны согласовали программу по увеличению товарооборота, программу промышленной кооперации, соглашения о взаимном признании электронных сертификатов происхождения товаров и внедрении системы E-Permit для грузоперевозок, договорённости в сфере здравоохранения, координации радиочастот в приграничных районах, научного сотрудничества, а также целый блок дорожных карт по промышленности, инновациям, агропромышленному комплексу, туризму и культуре на горизонте до 2028 года.

Наиболее значимый сдвиг связан с переходом от простой торговли к промышленной кооперации. Запуск десяти совместных проектов в таких секторах, как производство бытовой техники, текстиль, переработка сельхозпродукции, мебельная и кожевенная промышленность, а также инфраструктурный девелопмент, свидетельствует о формировании распределённых производственных цепочек. Это означает, что экономическая взаимосвязанность начинает приобретать структурный характер: отдельные стадии производства могут размещаться по обе стороны границы, усиливая взаимную зависимость и снижая риски разрыва связей.

Не менее важным направлением становится логистика и снижение транзакционных издержек. Внедрение цифровых инструментов, модернизация пунктов пропуска и создание приграничных торговых зон, таких как «Ойбек–Фотехобод», закладывают инфраструктурную основу для устойчивого роста торговли. В условиях, когда именно административные барьеры долгое время оставались главным ограничителем, такие решения фактически открывают новый этап экономической динамики.

Символическим, но одновременно и практическим шагом стало открытие нового здания посольства Таджикистана в Ташкенте. Его масштаб и архитектурная выразительность подчёркивают, что речь идёт не о простой формальности, а о закреплении долгосрочного политического присутствия. Посольство в данном случае выступает не просто дипломатическим представительством, а элементом инфраструктуры взаимодействия, через который будет проходить значительная часть координационной работы.

Отдельного внимания заслуживает афганский фактор, который, хотя и не всегда выносится в публичную плоскость, остаётся ключевым элементом двусторонней повестки. Для Таджикистана и Узбекистана Афганистан одновременно является источником рисков — от угроз безопасности до наркотрафика — и потенциальным направлением экономической экспансии. Речь идёт о проектах в сфере энергетики, транспортных коридоров и торговли, которые при благоприятных условиях могут интегрировать Афганистан в региональные экономические процессы. Таким образом, взаимодействие Душанбе и Ташкента во многом направлено и на формирование общей стратегии работы с этим нестабильным, но важным пространством.

В более широком смысле визит Эмомали Рахмона фиксирует качественное изменение не только в узбекско-таджикских отношениях, но и в региональной архитектуре в целом. Центральная Азия постепенно выходит из состояния разобщённости и начинает формировать элементы собственной политико-географической организации пространства, где двусторонние связи становятся частью более крупной системы взаимосвязей. На фоне внешних кризисов это выглядит как попытка региона не просто адаптироваться к изменяющейся среде, но и выстраивать собственную модель устойчивости, основанную на координации, экономической взаимозависимости и прагматическом расчёте.

В политической жизни Армении накануне произошло событие, которое сложно назвать рядовым. Блок «Армения» выдвинул бывшего президента страны Роберта Кочаряна кандидатом на пост премьер-министра на выборах 2026 года. Фигура Кочаряна давно и прочно ассоциируется не только с армянской внутренней политикой, но и с карабахским конфликтом: бывший глава сепаратистского режима, один из идеологов движения «миацум», он остается одной из самых противоречивых и жестких фигур в современной истории региона.

Неудивительно, что этот шаг сразу же был воспринят в экспертной среде в более широком геополитическом контексте. Кочарян традиционно считался политиком, пользующимся особым расположением Москвы, и его выдвижение многие интерпретировали как сигнал, исходящий в том числе и из Кремля, накануне во многом определяющих парламентских выборов в Армении. Впрочем, как это часто бывает, реальная картина оказывается значительно сложнее прямолинейных трактовок.

С одной стороны, Кочарян действительно остается одной из наиболее известных и ресурсно обеспеченных фигур в оппозиционном лагере. У него есть управленческий опыт, устоявшаяся команда и доступ к значительным политическим и финансовым ресурсам. Однако это вовсе не означает автоматической консолидации оппозиции вокруг его кандидатуры.

Часть оппозиции, ориентированной на реваншистскую повестку и ностальгирующей по «старым временам», в нынешних условиях делает ставку именно на Кочаряна, рассматривая его как наиболее жесткого и конкурентоспособного оппонента действующей власти. В этой логике его фигура воспринимается не столько как элемент обновления, сколько как инструмент возвращения к прежним политическим подходам.

Однако подобный сценарий несет в себе не только внутренние политические последствия. Потенциальное возвращение Кочаряна к власти может означать разворот к более жесткой и конфронтационной линии во внешней политике. Это, в свою очередь, способно осложнить и без того хрупкий процесс нормализации на Южном Кавказе и вновь усилить конфликтную риторику, создавая дополнительные риски для региональной стабильности.

О вероятности такого сценария заявил действующий армянский премьер Никол Пашинян. По его словам, представители так называемой «подкремлевской оппозиции» утверждают, что не выступают против мира, однако в случае прихода к власти намерены пересмотреть достигнутые договоренности.

«Хочу прямо заявить: это — война», — подчеркнул Пашинян.

Он также выразил мнение, что часть оппозиционных заявлений формируется за пределами страны, а сами политики лишь озвучивают подготовленные тексты.

В этих словах, безусловно, есть серьезное зерно: и сам Роберт Кочарян, и его политическое окружение последовательно атакуют Пашиняна именно за попытки выстроить новую постконфликтную повестку. В первую очередь речь идет о его шагах по изменению армянской Конституции — особенно тех положений, которые оппозиция использует как формальный повод для обвинений в «нарушении конституции». Ключевым элементом здесь остается преамбула, вокруг которой и сосредоточена основная политическая полемика.

Неслучайно, используя контекст, Пашинян впервые назвал «Декларацию о независимости» страны угрозой, содержащей в своей основе конфликт и внешнюю зависимость.

Он сравнил страны региона с квартирами на одном этаже, заявив, что Декларация содержит угрозы соседям Армении, и в этих условиях страна может существовать только при внешней поддержке. Понятно, что, говоря о внешней зависимости, армянский лидер имел в виду в первую очередь Россию.

Ситуацию усложняет и конкуренция внутри самой оппозиции. Отношения Кочаряна с другим бывшим президентом — Сержем Саргсяном — показывают, что борьба идет не только против власти, но и за лидерство внутри оппозиции. Есть и другая часть оппозиции, так называемые новые и реформаторские силы, которые относятся к нему с недоверием. Для них Кочарян олицетворяет старую систему, против которой в 2018 году и произошла «бархатная революция». Поэтому сотрудничество с ним может стоить им поддержки избирателей.

Есть и те, кто открыто выступает против него. В их глазах Кочарян — не альтернатива нынешней власти, а возвращение к прежним политическим практикам непотизма и коррупции.

В итоге Кочаряну приходится вести двойную борьбу. С одной стороны — пытаться объединить оппозицию, с другой — противостоять действующему премьеру. И без решения первой задачи вторая становится еще сложнее.

Не все однозначно и с внешней поддержкой. Хотя Кочаряна часто связывают с Россией, Москва в последние годы не делает на него явной ставки.

Более того, в нынешних условиях Россия, по всей видимости, исходит уже из иной конфигурации Южного Кавказа, где приоритет постепенно смещается от попыток жесткого политического контроля к обеспечению стабильности и бесперебойной работы транспортно-логистических коридоров. В этой логике фигура Кочаряна не выглядит оптимальной: его возможное возвращение к власти с высокой долей вероятности будет сопровождаться ростом напряженности в отношениях с Азербайджаном и, в предельном сценарии, может привести к новому витку конфронтации.

Подобный сценарий объективно может вступать в противоречие с интересами Москвы, для которой на первый план выходит сохранение предсказуемой и управляемой среды, необходимой для реализации проектов в сфере транспортных и энергетических коридоров, связывающих Россию и страны Южного Кавказа с Ближним Востоком и Восточным Средиземноморьем. В логике этой прагматики особое значение приобретает использование возможностей мирной повестки, в том числе транзит грузов в Армению через территорию Азербайджана.

В таких условиях ставка на Роберта Кочаряна выглядит для России скорее источником дополнительных рисков, чем потенциальных выгод. Его возможное возвращение к власти способно дестабилизировать хрупкий баланс и осложнить региональные коммуникации, что, в свою очередь, снижает вероятность получения им существенной внешней поддержки.

Дополнительным фактором, сдерживающим позиции Кочаряна, выступает фигура Самвела Карапетяна. Речь идет не о прямом политическом противостоянии — Карапетян не является гражданином Армении и может участвовать в политическом процессе лишь опосредованно, через аффилированные структуры и «своих людей». Однако на уровне ресурсов, влияния и внешних связей он создает для Кочаряна ощутимую конкуренцию, прежде всего в борьбе за финансово-экономическую базу.

В итоге выдвижение Кочаряна скорее усиливает внутреннюю политическую турбулентность, но не решает ключевую проблему — отсутствие консолидации внутри оппозиции. Более того, с учетом его политического прошлого и связанных с ним рисков для региональной стабильности, потенциальное возвращение Кочаряна к власти может иметь последствия, выходящие далеко за пределы самой Армении.

 

 

 

Продолжающаяся американо-израильско-иранская война уже начала менять политический ландшафт Ближнего Востока. Поэтому рассуждения о том, каким станет регион после окончания войны, во многом запаздывают — трансформация происходит уже сейчас, на наших глазах.

Одним из главных последствий стало то, что странам региона, особенно арабским монархиям Персидского залива, стало значительно труднее сохранять прежний нейтралитет.

Еще совсем недавно они старались балансировать между союзом с США, рабочими отношениями с Ираном и собственными экономическими интересами. Такая политика позволяла им одновременно поддерживать безопасность, развивать экономические связи и избегать прямого вовлечения в конфликты. Однако после ударов по их территории и объектам критической инфраструктуры пространство для подобного баланса резко сократилось.

Иранские атаки на порты, аэропорты, города и нефтяную инфраструктуру фактически подталкивают государства Залива к более тесному сближению с США и координации антииранской политики.

Все чаще звучат оценки о «крахе нейтралитета» стран региона. Для арабских монархий этот конфликт все меньше выглядит как внешняя война, происходящая где-то за пределами их границ.

Он все больше воспринимается как прямой вызов их безопасности, устойчивости политических режимов и экономической стабильности. Даже те государства, которые еще недавно старались минимизировать вовлеченность и выступать посредниками, теперь вынуждены гораздо более открыто опираться на американские гарантии безопасности и военное присутствие США в регионе.

Не менее важным становится вопрос о том, каким будет Иран после завершения войны. Во многих столицах стран Залива усиливается мнение, что если нынешний режим сохранится без серьезных изменений, то риск новых кризисов в будущем останется. В таком случае даже формальное прекращение боевых действий не будет означать возвращения к прежней ситуации.

Напротив, у многих государств региона может возникнуть ощущение, что конфликт лишь временно приостановлен и в будущем может повториться.

Именно поэтому среди части политических и деловых элит стран Залива все чаще звучит мнение, что война должна закончиться таким образом, чтобы Иран надолго утратил возможность создавать военные и политические угрозы для соседних государств. Речь идет не только об ослаблении его военных возможностей, но и о таком изменении баланса сил, которое снизило бы вероятность новых кризисов в регионе.

Одновременно война наносит серьезный удар по экономической модели государств Залива, прежде всего ОАЭ. Дубай, Абу-Даби, а также Бахрейн и Катар на протяжении десятилетий формировали образ «тихой гавани» — безопасного и стабильного места для жизни, бизнеса и международного капитала.

Этот образ был одним из ключевых факторов их экономического успеха. Благодаря ему в регион активно приходили международные компании, банки, инвестиционные фонды и частные предприниматели. Многие рассматривали города Залива как надежное место для хранения капитала и ведения бизнеса в нестабильном регионе.

Однако удары по аэропортам, портам, гостиницам и другим объектам инфраструктуры подрывают не только физическую безопасность, но и саму психологическую основу этой модели. Чем дольше продолжается война, тем чаще инвесторы и компании начинают задаваться вопросом о том, насколько устойчивой остается прежняя система региональной безопасности. Международный капитал по своей природе очень мобилен и быстро реагирует на рост рисков.

Первые признаки таких процессов уже начинают проявляться. Пока речь не идет о массовом бегстве капитала, однако наблюдаются попытки частичного вывода средств и рост осторожности со стороны инвесторов. Некоторые предприниматели начали переводить часть активов в другие финансовые центры, прежде всего в Сингапур.

Параллельно крупные международные банки временно закрывали отделения, переводили сотрудников на удаленную работу и усиливали меры безопасности. Все это свидетельствует о том, что война начинает влиять не только на политику, но и на поведение бизнеса.

Последствия начинают ощущаться и на рынке недвижимости, который долгое время был одним из главных получателей инвестиций благодаря репутации ОАЭ как безопасного места для вложений. Многолетний строительный бум в Дубае и Абу-Даби впервые сталкивается с серьезной неопределенностью.

Значительная часть проектов была ориентирована на долгосрочные ожидания инвесторов и постоянный приток зарубежного капитала. Если война затянется, международные банки и финансовые институты могут начать осторожнее финансировать новые строительные проекты, а инвесторы — откладывать решения о вложениях.

Кроме того, некоторые страны Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива уже начали обсуждать пересмотр подходов к размещению средств своих суверенных фондов. Пока речь не идет о резком сокращении инвестиций, однако аналитики отмечают, что новые вложения могут замедлиться, а часть капитала может быть направлена на внутренние экономические задачи и укрепление устойчивости национальных экономик.

И все это происходит еще до того, как можно в полной мере оценить прямые экономические потери войны. Уже сейчас ясно, что помимо разрушений инфраструктуры, дополнительных расходов на безопасность и возможных перебоев в торговле страны региона сталкиваются с более сложной проблемой — постепенным подрывом доверия к прежней модели стабильности. Для экономик, которые во многом строились именно на доверии инвесторов и ощущении безопасности, это может иметь долгосрочные последствия.

Таким образом, война уже изменила Ближний Восток. Странам Персидского залива стало гораздо труднее сохранять прежний нейтралитет, и они все больше опираются на поддержку США. Одновременно под ударом оказалась репутация региона как безопасного центра для международного капитала и бизнеса.

Если раньше такие города, как Дубай, Доха или Манама, ассоциировались прежде всего со стабильностью, инвестициями и экономическими возможностями, то теперь к этому образу все чаще добавляются риски войны и нестабильности. И именно эта трансформация восприятия региона может стать одним из самых долгосрочных последствий нынешнего конфликта.

Начало американо-израильско-иранской войны оказало заметное влияние на государства Южного Кавказа, причем Азербайджан оказался на «передовой» этого воздействия. Уже в течение первой недели конфликта международный аэропорт Нахчывана подвергся атаке беспилотников со стороны Ирана, что вызвало серьезный кризис в отношениях между Баку и Тегераном.

Ситуация начала постепенно стабилизироваться лишь после телефонного разговора между президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым и президентом Ирана Масудом Пезешкианом, состоявшегося по инициативе иранской стороны. Вероятно, Тегеран предоставил заверения в том, что подобные инциденты больше не повторятся, что позволило уже 9 марта восстановить авиасообщение с Нахчываном и возобновить движение транспортных средств, прерванное накануне в целях безопасности.

Сторонники более рациональной линии поведения в иранском руководстве, к которым относится и президент Масуд Пезешкиан, настаивают на снижении напряженности между странами. Не случайно в ходе телефонного разговора стороны особо подчеркнули необходимость продолжения работы по реализации договоренностей, достигнутых на 17-м заседании межправительственной комиссии в Баку.

В нынешней ситуации Ирану крайне невыгодно обострение отношений с Азербайджаном. Однако и Баку не заинтересован во втягивании в прямой конфликт с Тегераном, который может повлечь за собой трудно прогнозируемые последствия и серьезные издержки, а также негативно сказаться на безопасности страны. На фоне роста напряженности уже фиксируются и косвенные последствия кризиса.

Так, в Азербайджане были отменены два международных мероприятия. Всемирное антидопинговое агентство (WADA) объявило, что Региональный европейский симпозиум, который должен был пройти в Баку 18–19 марта, не состоится из-за ситуации на Ближнем Востоке. Также был отменен этап Кубка мира по могулу, запланированный на 14–15 марта на курорте Шахдаг. Это показывает, что даже без прямого вовлечения страны война вокруг Ирана уже начинает влиять на международную активность в регионе.

Говоря о более долгосрочных последствиях кризиса, следует отметить, что наиболее ощутимо они могут проявиться в экономической сфере. Несмотря на то что общий объем торгово-экономических связей между Азербайджаном и Ираном остается относительно ограниченным, по ряду товарных позиций иранская продукция занимает заметную нишу на азербайджанском рынке. Речь идет прежде всего о сельскохозяйственной продукции, овощах и фруктах, отдельных продовольственных товарах, строительных материалах и товарах повседневного спроса, которые поступают через южные приграничные регионы.

В случае дальнейшей эскалации конфликта возможны перебои с поставками части этой продукции, что способно привести к росту цен на отдельные категории продовольствия на внутреннем рынке Азербайджана. Для экономики это означает дополнительное инфляционное давление, которое может особенно чувствительно сказаться на потребительском рынке.

Кроме того, важное значение для Азербайджана имеет транспортное направление через Иран. Через азербайджано-иранскую границу проходят ключевые участки международного транспортного коридора «Север–Юг», потенциальная пропускная способность которого оценивается примерно в 30 млн тонн грузов в год. В его рамках стороны уже вплотную приступили к реализации строительства железнодорожного участка Решт–Астара протяженностью около 162 км, который должен соединить транспортные системы России, Азербайджана и Ирана и обеспечить прямой сухопутный маршрут между Северной Европой и странами Персидского залива.

Однако в условиях военной эскалации вокруг Ирана едва начавшееся строительство этого участка может вновь застопориться. Аналогичные риски возникают и для реализации Аразского транспортного коридора, который должен соединить западные регионы Азербайджана с Нахчыванской автономной республикой и стать важным элементом региональной транспортной архитектуры.

В целом даже кратковременные ограничения движения, усиление контроля на границах или рост страховых и транспортных издержек способны привести к замедлению транзита и снижению эффективности транспортных проектов, проходящих через южное направление. При этом речь идет не только о двусторонних перевозках, но и о более широких торговых связях Азербайджана со странами Персидского залива и Пакистаном, которые в последние годы демонстрируют заметную динамику.

Дополнительные риски связаны и с возможным ущербом для иранской портовой инфраструктуры. В случае ее серьезного повреждения или временного вывода из эксплуатации могут быть существенно осложнены морские логистические цепочки, через которые осуществляется часть торговли между Южным Кавказом и государствами Персидского залива. Это, в свою очередь, способно негативно отразиться на перспективах развития торгово-экономических связей Азербайджана с этими странами и замедлить формирование южного направления внешнеэкономической активности Баку.

Еще более значимое влияние война вокруг Ирана может оказать на глобальные энергетические рынки. Одним из наиболее чувствительных факторов остается возможная блокировка Ормузского пролива — одного из ключевых «узких мест» мировой энергетической системы. Через него ежедневно проходит около 20–21 млн баррелей нефти, что составляет примерно пятую часть всех мировых морских поставок нефти.

В случае серьезных ограничений судоходства через пролив на мировом рынке может возникнуть заметное сокращение предложения нефти. Для Азербайджана такая ситуация имеет двойственный характер. С одной стороны, резкая нестабильность на энергетических рынках способна создавать дополнительные риски для мировой экономики. С другой стороны, сокращение поставок из стран Персидского залива может объективно усилить значение альтернативных поставщиков энергоресурсов.

В этом контексте роль Азербайджана как поставщика нефти и газа на европейский рынок может временно возрасти. Европа остается главным экспортным направлением для азербайджанских энергоресурсов. Поставки газа в европейские страны по системе Южного газового коридора в последние годы превышают 12 млрд кубометров в год, а общий экспорт газа из страны составляет более 23 млрд кубометров. Нефть же экспортируется прежде всего по трубопроводу Баку–Тбилиси–Джейхан, пропускная способность которого достигает примерно 1 млн баррелей в сутки.

На фоне сокращения поставок энергоресурсов из России и возможных перебоев в регионе Персидского залива у европейских государств остается все меньше альтернативных источников топлива. В этих условиях значение южнокавказского энергетического маршрута и азербайджанских энергоресурсов для энергетической безопасности Европы может заметно возрасти, что при определенных обстоятельствах способно усилить и экономическое, и геополитическое значение Азербайджана.

Таким образом, Азербайджан объективно заинтересован в скорейшей деэскалации и завершении войны вокруг Ирана. Продолжение конфликта создает для Баку сразу несколько уровней рисков — от угроз безопасности на южной границе до возможного торможения ключевых транспортных и торговых проектов, проходящих через иранское направление, включая развитие международного коридора «Север–Юг» и формирование новых логистических связей со странами Персидского залива и Южной Азии.

При этом даже потенциальный рост цен на нефть не способен компенсировать возникающую неопределенность, поскольку высокая волатильность на мировых энергетических рынках также не отвечает долгосрочным интересам страны. Для Азербайджана, выступающего одновременно важным энергетическим поставщиком и транзитным узлом Евразии, значительно более выгодной остается стабильная и предсказуемая международная экономическая среда.

 

Текущий конфликт вокруг Ирана и сопутствующие ему закрытие Ормузского пролива, а также удары по нефтегазовой инфраструктуре стран Персидского залива способно оказать заметное влияние на энергобалансы и макроэкономическую динамику крупнейших экономик мира. И речь идет не только о краткосрочном ценовом шоке, который традиционно сопровождает геополитические кризисы в нефтегазовых регионах, но и о возможном более долгосрочном воздействии на мировые энергетические рынки.

Ормузский пролив остается одним из ключевых узлов мировой энергетической торговли. Через него ежедневно проходит около 20 миллионов баррелей нефти, что составляет примерно пятую часть глобального потребления жидких углеводородов. Кроме того, через этот маршрут транспортируется значительная доля мировых поставок сжиженного природного газа, прежде всего из Катара. Поэтому даже частичное ограничение транзита через пролив или повреждение экспортной инфраструктуры стран Залива может вызвать цепную реакцию на энергетических рынках.

Наиболее ощутимое воздействие эти процессы могут оказать на ведущие экономики Азии. Китай, являющийся крупнейшим в мире импортером нефти, получает значительную часть своих морских поставок из стран Ближнего Востока. По различным оценкам, около половины китайского импорта нефти приходится именно на этот регион. В случае устойчивых перебоев, Пекин способен частично компенсировать их за счет стратегических запасов и увеличения закупок у альтернативных поставщиков. Но это неизбежно приведет к росту импортных затрат и усилению давления на промышленный сектор.

Похожая ситуация складывается и на рынке природного газа. Китай является одним из крупнейших импортеров СПГ, ежегодно закупая десятки миллионов тонн топлива. При этом, значительная часть этих поставок закреплена долгосрочными контрактами, что ограничивает возможности оперативного перенаправления потоков в условиях кризиса.

Неслучайно китайские власти в сложившейся ситуации активно призывают все стороны конфликта к максимальной сдержанности и скорейшей деэскалации. Для Пекина стабильность в регионе Персидского залива имеет не только политическое, но и прямое экономическое значение, поскольку любые перебои в поставках энергоресурсов неизбежно отражаются на устойчивости китайской экономики. Именно поэтому Китай традиционно выступает за сохранение свободы судоходства в ключевых морских коммуникациях и за недопущение разрушения энергетической инфраструктуры, от которой во многом зависит стабильность мировых рынков нефти и газа.

Еще более уязвимой выглядит Индия. Экономика страны зависит от импорта примерно на 85–90 процентов потребляемой нефти, причем около 40 процентов этих поставок проходят через Ормузский пролив. В случае серьезных перебоев это может привести к резкому росту стоимости импорта энергоносителей, ухудшению состояния платежного баланса и усилению инфляционного давления на внутреннем рынке. Особенно чувствительным для Индии может оказаться рынок сжиженного природного газа, поскольку страна располагает относительно ограниченными запасами и во многом зависит от поставок из Катара. В краткосрочной перспективе это может привести к сокращению потребления газа в промышленности, прежде всего в производстве удобрений, металлургии и энергетике, а также к вынужденному переходу части электростанций на более дорогие или менее экологичные виды топлива.

Япония также остается одной из наиболее зависимых от ближневосточных энергоресурсов экономик мира. По различным оценкам, около 90–95 процентов импортируемой нефти поступает в страну именно из этого региона. В отличие от Индии, Токио располагает значительными стратегическими резервами, способными покрывать потребление на протяжении нескольких месяцев. Тем не менее даже при наличии подобных буферов рост мировых цен на нефть неизбежно приведет к увеличению расходов японской экономики на импорт энергоресурсов, что окажет давление на инфляцию и государственный бюджет.

Также и страны Юго-Восточной Азии оказываются в зоне повышенной уязвимости. По оценкам Международного энергетического агентства, около 60 процентов нефти, импортируемой государствами АСЕАН, поступает из стран Ближнего Востока. Для ряда стран региона рост цен на энергоносители имеет особенно болезненные последствия, поскольку внутренние рынки топлива во многом регулируются государством и поддерживаются системой субсидий. Резкое увеличение стоимости нефти и газа может привести к росту бюджетных расходов и усилению давления на национальные валюты.

Европейский союз находится в несколько иной ситуации. После энергетического кризиса последних лет структура поставок газа в Европу существенно изменилась, и доля сжиженного природного газа в импорте заметно выросла. При этом значительная часть этих поставок поступает из США и других альтернативных источников. Однако европейский рынок по-прежнему тесно связан с глобальной конъюнктурой СПГ. Любые перебои в поставках ближневосточного газа или рост спроса в Азии автоматически усиливают конкуренцию за ограниченные спотовые объемы, что ведет к росту цен и в Европе. В результате даже при отсутствии прямого дефицита топлива европейская экономика может столкнуться с новым витком повышения цен на электроэнергию и промышленный газ.

Отдельно следует рассматривать последствия кризиса для самих стран Персидского залива. С одной стороны, рост мировых цен на нефть и газ способен увеличить экспортные доходы этих государств. Однако в условиях, когда энергетическая инфраструктура становится объектом военных ударов, ситуация приобретает более сложный характер. Повреждение нефтеперерабатывающих мощностей, экспортных терминалов и хранилищ может привести к сокращению физических объемов экспорта и потребовать значительных затрат на восстановление инфраструктуры. Кроме того, подобные атаки повышают риски для инвесторов и могут увеличить стоимость страхования и финансирования энергетических проектов.

Что касается экономики США, то в сложившейся ситуации, она оказывается в несколько более выгодном положении. В отличие от большинства ведущих мировых экономик, Соединенные Штаты на сегодня являются не только крупным потребителем, но и одним из крупнейших производителей нефти и природного газа. Суточная добыча нефти в стране превышает 13 млн баррелей, а по объемам производства газа США занимают первое место в мире. Кроме того, в последние годы страна стала крупнейшим экспортером сжиженного природного газа, ежегодно поставляя на мировые рынки десятки миллионов тонн СПГ.

В таких условиях рост мировых цен на энергоносители в определенной степени даже поддерживает американскую экономику, увеличивая доходы энергетического сектора и экспортную выручку. При этом зависимость США от ближневосточных поставок значительно ниже, чем у стран Европы или Азии, что снижает уязвимость американской экономики перед возможными перебоями в Ормузском проливе.

Ну и как это часто бывает в мировой энергетике, для одних стран война оборачивается кризисом, тогда как для других — ростом доходов и усилением позиций на рынке. В итоге вновь подтверждается старая истина: кому война, а кому, как говорится, и «мать родна».

В пятницу, 27 февраля, состоялся первый в истории официальный визит премьер-министра Федеративной Демократической Республики Эфиопия Абий Ахмед Али в Азербайджан. Этот визит стал отражением более широкой стратегии обеих стран по расширению внешнеполитической географии за пределы традиционных региональных рамок. После восстановления территориальной целостности Азербайджан существенно укрепил свои международные позиции и последовательно позиционирует себя как среднюю державу Южного Кавказа — крупнейшую страну региона, обладающую энергетическими ресурсами, развитой транзитной инфраструктурой и возможностью проецировать политическое влияние на сопредельные пространства Ближнего Востока, Центральной Азии и Восточной Европы. В этом контексте развитие связей с Африканским континентом, и прежде всего с Африканским рогом, становится логичным этапом диверсификации внешней политики.

Со своей стороны Эфиопия является крупнейшей страной Африканского рога и одной из ключевых держав Африки с населением свыше 120 млн человек и диверсифицированной экономикой. Особое значение имеет расположение в Аддис-Абебе штаб-квартиры Африканского союза и Экономической комиссии ООН для Африки, что превращает страну в один из главных дипломатических центров континента. В этих условиях взаимодействие с Эфиопией открывает для Азербайджана дополнительные возможности выхода на институциональную и политическую архитектуру Африки в целом.

В ходе визита состоялись переговоры с Президентом Азербайджана Ильхам Алиев, по итогам которых был подписан ряд документов, охватывающих оборонную, дипломатическую, экономическую и институциональную сферы. Ключевым стало соглашение о сотрудничестве в области обороны и оборонной промышленности, предусматривающее обмен опытом, подготовку кадров и развитие военно-технических контактов. Для Эфиопии это означает расширение круга партнеров в условиях сохраняющихся региональных вызовов безопасности, тогда как для Азербайджана — дальнейшее закрепление роли государства, способного экспортировать военные технологии и управленческие компетенции.

Отдельное внимание было уделено дипломатическому и экономическому взаимодействию, включая создание механизма регулярных консультаций между внешнеполитическими ведомствами, развитие инвестиционного сотрудничества и обмен опытом в сфере энергетической инфраструктуры. Посещение эфиопской делегацией Сангачальского терминала и центра ASAN xidmət продемонстрировало интерес к азербайджанской модели управления энергетическими ресурсами и цифровизации государственного управления, что отражает растущий экспорт институциональных решений Азербайджана на международном уровне.

Существенное место в повестке заняли вопросы климатической политики, особенно с учетом того, что Эфиопия рассматривается как будущая страна-хозяйка конференции ООН по изменению климата COP-32. В этих условиях опыт Азербайджана в проведении глобальных климатических мероприятий и координации международных переговоров представляет для Аддис-Абебы практическую ценность, одновременно укрепляя позиции Баку как дипломатической площадки глобального уровня.

Дополнительную значимость визиту придает его геополитический контекст. За неделю до поездки Абия Ахмеда Али в Баку Аддис-Абебу посетил Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган — стратегический союзник Азербайджана и один из ключевых внешних акторов Африканского рога. Активное присутствие Турции в регионе, включая военное сотрудничество и посреднические усилия, создает для Баку дополнительные возможности расширения своего политического и экономического присутствия через синхронизацию дипломатических усилий. Примечательно, что ранее Азербайджан также принимал руководство Сомали, что свидетельствует о последовательном формировании связей со странами Африканского рога.

Таким образом, визит премьер-министра Эфиопии стал не только первым событием такого уровня в истории двусторонних отношений, но и отражением более широкой трансформации внешней политики обеих стран. Для Азербайджана он означает дальнейшее укрепление статуса государства, расширяющего свое присутствие в глобальном Юге и выходящего за пределы традиционного регионального пространства. Для Эфиопии — возможность привлечь новые технологии, инвестиции и дипломатическую поддержку, одновременно усиливая собственную роль как ключевого политического центра Африки.

В среду, 11 февраля, состоялся официальный визит премьер-министра Греции Кириакоса Мицотакиса в Турцию. По своей политической тональности он укладывается в постепенно укрепляющуюся линию осторожного, но устойчивого прагматизма, наметившегося в греко-турецких отношениях. Несмотря на сохраняющиеся структурные разногласия, Афины и Анкара демонстрируют понимание того, что управляемый диалог остается более рациональной альтернативой циклической эскалации.

Текущий этап взаимодействия все чаще описывается как модель «конкурентного сосуществования». Базовые противоречия никуда не исчезли: вопросы территориальных вод и воздушного пространства в Эгейском море, делимитация исключительных экономических зон, статус островов, кипрская проблема, а также энергетическая повестка Восточного Средиземноморья.

Кризис 2020 года наглядно продемонстрировал, насколько быстро споры о морских границах могут трансформироваться в масштабную напряженность с вовлечением Европейского союза и НАТО. В последующий период политическое руководство двух стран — Кириакос Мицотакис и Реджеп Тайип Эрдоган — последовательно сохраняет каналы коммуникации открытыми, стремясь удерживать разногласия в рамках дипломатического процесса.

Переломным этапом в двусторонней динамике стала нормализация 2023 года, получившая в экспертной среде определение «дипломатия землетрясений». После разрушительных землетрясений в Турции Афины оперативно направили гуманитарную помощь, что сформировало благоприятный политический фон для возобновления диалога.

Уже в декабре 2023 года состоялся визит Реджепа Тайипа Эрдогана в Афины, в ходе которого было восстановлено функционирование Высшего совета сотрудничества. В мае 2024 года Кириакос Мицотакис посетил Анкару с ответным визитом. Нынешняя встреча стала логичным продолжением этой линии и прошла в рамках очередного заседания Совета.

По итогам переговоров был подписан пакет соглашений, охватывающий сферы экономики, инвестиций, инноваций, управления стихийными бедствиями, туризма и культурных контактов. Особое внимание стороны уделили торгово-экономическому взаимодействию, подтвердив намерение довести объем двустороннего товарооборота до 10 млрд долларов.

При этом разногласия не скрываются. Анкара продолжает продвигать концепцию двух государств на Кипре, поддерживая Турецкую Республику Северного Кипра, тогда как Афины подтверждают приверженность идее единого Кипра. В вопросе морской делимитации Греция опирается на Конвенцию ООН по морскому праву, Турция сохраняет альтернативную позицию, включая неприятие возможного расширения греческих территориальных вод до 12 морских миль. Однако риторика 2020 года, когда произошел отрытый конфликт между странами, сознательно избегается, и спорные темы переводятся в формат управляемых консультаций.

Значимым фактором остается позиция Афин внутри ЕС. Для Анкары голос Греции в Брюсселе критически важен: от модернизации Таможенного союза до участия Турции в европейской архитектуре безопасности. Афины обладают возможностью блокировать или поддерживать инициативы, касающиеся Турции, и используют этот инструмент гибко, как рычаг давления в периоды напряженности и как ресурс конструктивного взаимодействия в условиях разрядки.

Гуманитарным и одновременно политически чувствительным элементом остается тема национальных меньшинств. Хотя на последних переговорах она не стала центральной, Эрдоган вновь затронул положение мусульманского меньшинства в Западной Фракии, а Мицотакис подтвердил приверженность Лозаннскому договору 1923 года как юридической основе регулирования. Стороны демонстрируют стремление удерживать эту тему в рамках диалога, не превращая ее в фактор эскалации.

Интересно, что при конкуренции в Восточном Средиземноморье Анкара и Афины демонстрируют частичное совпадение интересов по ближневосточной повестке. По Газе позиции различаются по риторике, но обе стороны выступают против региональной эскалации и выступают за решение палестинской проблемы в рамках концепции двух государств. По Сирии расхождений также практически нет. Турция действует через призму национальной безопасности, Греция — через миграционное измерение. Обе страны заинтересованы в недопущении полной дестабилизации и поддерживают идею послевоенного восстановления как инструмента стабилизации и снижения миграционного давления.

Сама по себе миграционная тема остается одним из немногих направлений устойчивой координации. Стороны подтвердили необходимость взаимодействия пограничных и береговых служб, обмена информацией и предотвращения инцидентов. Мицотакис подчеркнул, что защита границ является элементом общеевропейской безопасности, но при этом требует практического сотрудничества с Анкарой.

Экономика выступает своеобразным стабилизатором. Товарооборот в 2023–2024 гг. превысил 5–6 млрд долларов, туризм демонстрирует рост, а упрощенный визовый режим для турецких граждан на греческих островах усилил гуманитарные контакты. Инвестиции остаются умеренными из-за политической волатильности, однако наблюдается осторожный интерес к совместным проектам в логистике, энергетике и инфраструктуре. Экономическая взаимозависимость постепенно превращается в амортизатор кризисов.

В целом формируется модель управляемого соперничества. Стратегические разногласия сохраняются, но они не блокируют развитие торговли, миграционной координации, мер доверия и институционального диалога. Афины параллельно укрепляют многосторонние форматы с Кипром и Израилем, усиливая свои переговорные позиции, однако не отказываются от прямого взаимодействия с Турцией.

Греко-турецкие отношения сегодня — это сочетание конкуренции и взаимной зависимости. Фактор ЕС, экономическая рациональность, миграционная координация и региональная безопасность делают диалог не проявлением слабости, а элементом стратегического расчета обеих сторон.

 

 

Визит Джеймса Дэвида Вэнса в Азербайджан и подписание Хартии о стратегическом партнерстве с Соединенными Штатами стали событием, за которым внимательно наблюдали как ближайшие соседи Баку, так и более удаленные, но не менее заинтересованные акторы. Причем, сам факт визита и его итоги воспринимаются в регионе как сигнал о начале структурных изменений в балансе сил на Южном Кавказе.

Для Грузии происходящее, по всей видимости, выглядит скорее позитивным развитием событий. С учетом того, что и Армения, и Азербайджан получили формализованный статус стратегических партнеров США, тогда как сама Грузия обладает этим статусом уже продолжительное время, можно говорить о формировании новой региональной реальности. Фактически весь Южный Кавказ институционально оказывается встроен в систему стратегического взаимодействия с Вашингтоном, что создает качественно иную конфигурацию политического баланса в регионе.

Особое значение это приобретает на фоне того, что в последние годы Тбилиси, во многом вследствие противоречий с либеральными кругами в США и ЕС, оказался заметно дистанцирован от активного евроатлантического диалога. Однако встреча президента Грузии Михаила Кавелашвили с госсекретарем США Марко Рубио на церемонии открытия Олимпийских игр в Италии, а также прозвучавшие сигналы о готовности американской стороны к восстановлению полноценного взаимодействия позволяют предположить, что Грузия может постепенно выйти из состояния политической паузы и вновь вернуться в активную западную и региональную повестку.

В Турции активизация диалога между Баку и Вашингтоном также, вероятнее всего, воспринимается благожелательно. Анкара остается давним партнером США, а личные и политические отношения между Дональдом Трампом и Реджепом Тайипом Эрдоганом хорошо известны. Усиление американского присутствия на Южном Кавказе через стратегическое партнерство с Азербайджаном объективно повышает значение Турции как союзника и транзитного, политического и военно-стратегического связующего звена в региональной стратегии США.

Иная реакция просматривается в Иране и России, где за происходящим наблюдают с заметной настороженностью. В Тегеране и Москве понимают, что усиление американской активности в регионе объективно сужает пространство их традиционного влияния.

В Москве и Тегеране, впрочем, хорошо понимают политическую логику Баку. Там прекрасно знают Президента Азербайджана Ильхама Алиева и осознают, что даже на фоне углубления взаимодействия с Вашингтоном Азербайджан традиционно придерживается курса стратегической автономии, не допуская утраты самостоятельности и тем более превращения в объект внешнего влияния.

Ключевые опасения в данном случае связаны не с возможной сменой внешнеполитического курса Баку, а с перспективой перераспределения регионального баланса, при котором Москве и Тегерану неизбежно придется адаптироваться к более сложной, многополярной конфигурации влияния на Южном Кавказе.

В Европейском союзе сближение Баку с Вашингтоном, вероятнее всего, не вызовет жесткого неприятия. Несмотря на сохраняющиеся разногласия между США и ЕС, Вашингтон остается для Брюсселя стратегическим союзником. Вместе с тем в европейской оценке происходящего неизбежно присутствует и элемент упущенных возможностей: Евросоюз в свое время не сумел закрепить за собой устойчивую роль одного из соархитекторов мирного процесса на Южном Кавказе.

Во многом из-за проармянской и идеологизированной линии Парижа и лично Эмманюэля Макрона Брюссель утратил шанс играть ведущую роль в формировании новой региональной архитектуры. В результате сегодня ЕС вынужден подстраиваться под конфигурацию, выстраиваемую при активном участии США, оставаясь скорее на вторых ролях.

В Китае за происходящими процессами также наблюдают с определенной осторожностью. Потенциальное беспокойство может вызывать растущий интерес США к логистическим и транзитным проектам на евразийском пространстве, включая маршруты, проходящие через Южный Кавказ. В Пекине могут возникать вопросы относительно будущего так называемого Среднего коридора, где Китай традиционно играет важную роль.

Вместе с тем эти опасения в значительной степени нивелируются уже существующей договорной базой, в том числе соглашениями с Азербайджаном в рамках инициативы «Один пояс — один путь», которые закрепляют участие Пекина в ключевых инфраструктурных проектах.

Для стран Центральной Азии укрепление связей Азербайджана и в целом государств Южного Кавказа с США органично вписывается в логику формата C5+США, усиливая его институционально и повышая эффективность реализации принятых в его рамках решений. Это создает дополнительные возможности для сопряжения региональных инициатив и расширения внешнеполитического маневра стран Центральной Азии.

Наконец, для государств Ближнего Востока, и в особенности для Израиля, стратегическое партнерство Азербайджана с США открывает дополнительные перспективы. В долгосрочном измерении это расширяет возможности для включения Баку в более широкие региональные форматы взаимодействия, в том числе в контекст процессов, развивающихся вокруг Авраамовых соглашений. Подобная динамика потенциально способна усилить устойчивость региональной архитектуры безопасности и создать новые дипломатические и экономические связки.

В более широком смысле визит Вэнса и подписание Хартии не ограничиваются рамками двусторонней повестки. Эти события фактически запустили процесс постепенной перенастройки баланса сил на Южном Кавказе. Регион все отчетливее выходит из статуса геополитической периферии и превращается в пространство активного взаимодействия глобальных и региональных центров силы, где Азербайджан играет все более заметную, во многом формирующую роль.

Таким образом, визит Джей Ди Вэнса в Азербайджан и подписание Хартии о стратегическом партнерстве с Соединенными Штатами стали не просто дипломатическим эпизодом, а маркером более глубоких структурных сдвигов. На Южном Кавказе постепенно складывается новая геополитическая конфигурация, в рамках которой прежние модели влияния теряют устойчивость, а идеологизированные подходы уступают место прагматичной политике интересов.

В этих условиях Азербайджан выступает уже не объектом внешних стратегий, а одним из ключевых участников формирования региональной реальности, последовательно расширяя пространство собственного маневра и трансформируя геополитические риски в стратегические возможности.

 

Четвертого февраля в столице Объединенных Арабских Эмиратов — Абу-Даби — состоялась знаковая во всех отношениях церемония вручения международной «Премии Заида за человеческое братство», лауреатами которой стали Президент Азербайджана Ильхам Алиев и премьер-министр Армении Никол Пашинян. Уже сам формат награждения — совместное признание лидеров двух государств, недавно находившихся в фазе острого конфликта, — задал мероприятию четкое политико-дипломатическое измерение, выходящее далеко за рамки формальной гуманитарной церемонии.

Примечательной деталью стало участие в мероприятии посредством видеообращения лидеров Турции, Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана, Пакистана, Ливана, первой леди Турции, а также короля Иордании. Подавляющее большинство выступивших представляли либо тюркские государства, либо страны, входящие в круг политических партнеров и союзников Баку. Такая конфигурация подчеркивала, что устойчивый мир на Южном Кавказе соответствует интересам ближайших соседей Азербайджана и воспринимается ими как фактор региональной стабильности.

В своих выступлениях оба лауреата последовательно акцентировали тезис о необратимости мирной повестки. Ильхам Алиев подчеркнул, что речь идет не о декларативных заявлениях, а о процессе, основанном на новых политико-правовых реалиях региона. Мир, по его оценке, рассматривается Баку как инструмент долгосрочной стабилизации, создающий условия для экономического развития, региональной связности и предсказуемости. Никол Пашинян, в свою очередь, сосредоточился на практической ценности мира как рациональной альтернативы конфронтационной логике прошлого, отметив, что отказ от конфликта снижает структурные риски и открывает возможности для развития и нормализации межгосударственных отношений.

Дополнительный вес мероприятию придал международный статус самой премии. «Премия Заида за человеческое братство» позиционируется как глобальная награда, направленная на продвижение диалога и примирения, а в состав ее жюри входят авторитетные международные фигуры — представители гуманитарных, религиозных и общественных кругов, включая бывших глав государств и лауреатов Нобелевской премии мира. Это позволяет рассматривать награждение как форму международного признания усилий сторон по переходу от конфликтной модели взаимодействия к мирной.

На этом фоне церемония в Абу-Даби стала адресным политико-дипломатическим месседжем тем силам — как в регионе, так и за его пределами, — которые продолжают выступать против мирной повестки и делают ставку на реваншистскую риторику. Особенно показательной в этом контексте стала реакция ряда политических и медийных кругов в бывших странах сопредседателях Минской группы ОБСЕ, прежде всего во Франции. В тот же день, когда Алиев и Пашинян получали награду за вклад в мирный процесс, Национальное собрание Франции единогласно приняло резолюцию с призывом к «немедленному и безусловному освобождению» бывших руководителей незаконного сепаратистского режима, действовавшего на территории Азербайджана и осужденных азербайджанским судом за тяжкие преступления. Такая синхронность выглядит неслучайной и подчеркивает наличие двух противоположных подходов к происходящему на Южном Кавказе.

Принятие резолюции сопровождалось активной поддержкой со стороны армянских организаций Франции. Сопредседатель Координационного совета армянских организаций Франции Мурад Папазян открыто заявил о сведении влияния Азербайджана во Франции «к нулю», что указывает на целенаправленную лоббистскую деятельность армянской диаспоры, значительная часть которой принципиально выступает против мирной повестки и нормализации отношений между Баку и Ереваном. Единогласный характер голосования свидетельствует о том, что данная позиция разделяется значительной частью французского политического истеблишмента, а отсутствие публичной дистанции со стороны исполнительной власти указывает на ее включенность в эту линию.

Особое значение имеет и тот факт, что Мурад Папазян поддерживает устойчивые связи с президентом Франции Эмманюэлем Макроном, при этом находясь в жестком конфликте с премьер-министром Армении. Поддержка Парижем диаспоральных структур, открыто противостоящих курсу действующего армянского правительства, формирует латентный конфликт интересов между Францией и Ереваном. Это, в свою очередь, указывает на трансформацию внешнеполитического поведения Армении, которая все более последовательно действует в логике собственных государственных интересов, дистанцируясь от диаспорального давления и установок внешних акторов.

В сложившихся условиях ключевым внешнеполитическим спонсором и гарантом мирного процесса выступает руководство Соединенных Штатов Америки во главе с Дональдом Трампом. Показательно, что и Алиев, и Пашинян в своих выступлениях в Абу-Даби адресовали слова благодарности именно американскому руководству, тем самым обозначив США как ключевого внешнего актора мирной динамики. На этом фоне роль других бывших посредников объективно снижается.

Вероятно, одной из тем двусторонней встречи лидеров в Абу-Даби стала подготовка к предстоящему визиту в регион вице-президента США Джей Ди Вэнса и синхронизация подходов сторон к участию США в постконфликтной региональной архитектуре. В практическом измерении речь может идти о продвижении инфраструктурно-логистических инициатив, прежде всего проекта TRIPP, рассматриваемого как инструмент экономической связности и дополнительный стимул для закрепления устойчивого мира.

При этом, несмотря на сохраняющиеся нюансы, связанные с форматом управления и деятельностью оператора маршрута, Азербайджан последовательно настаивает на беспрепятственном сообщении между основной территорией страны и своим Нахчыванским эксклавом как базовом условии функционирования коридора. Судя по текущим сигналам, Армения в целом склонна согласиться с данным принципом, выдвигая ряд собственных уточнений. Насколько эти условия окажутся существенными и приемлемыми для Баку, станет ясно в ходе дальнейших переговоров.

Так или иначе, мирная повестка на Южном Кавказе перестает быть предметом деклараций и все в большей степени приобретает институциональные и практические очертания. Совпадение интересов региональных акторов, поддержка США и ослабление внешних сил, заинтересованных в сохранении конфликта, снижают вероятность возврата к прежней логике противостояния. Дальнейшая динамика будет зависеть от способности сторон превратить политические договоренности в устойчивые механизмы сотрудничества, где мир становится основой долгосрочной стабильности и развития.

 

Официальный визит президента Узбекистана Шавката Мирзиёева в Турцию, состоявшийся 29–30 января, по своему содержанию и итогам выходит далеко за рамки протокольной дипломатии и отражает более широкую стратегию Ташкента по диверсификации внешнеэкономических и внешнеполитических опор. Дополнительный символический акцент этому визиту придал жест президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, который лично вышел к трапу самолета, чтобы приветствовать высокого узбекского гостя. Этот шаг был воспринят как наглядная демонстрация особого характера двусторонних отношений между Анкарой и Ташкентом.

Традиционно Узбекистан выстраивает взаимодействие с зарубежными партнерами, исходя из прагматических интересов и делая акцент на торгово-экономическом и инвестиционном сотрудничестве. Но в этот раз стороны говорили обо всем, включая укрепление стратегического партнерства, необходимости действовать сообща и стремлении к более весомым результатам во всех направлениях взаимодействия. 

На фоне растущей геополитической напряженности и возрастания роли фактора безопасности в международных делах, в ходе визита особое внимание было уделено вопросам регионального и международного взаимодействия.

Центральным событием стала работа четвертого заседания Совета стратегического сотрудничества высшего уровня под председательством двух лидеров. Переговоры были сосредоточены прежде всего на практических аспектах экономики, промышленной кооперации и инвестиций, при явном уходе от декларативных формулировок в пользу расширения уже действующих механизмов сотрудничества.

Ключевым содержанием визита стало дальнейшее углубление промышленного взаимодействия. В узбекском внешнеэкономическом планировании, Турция рассматривается не просто как торговый партнер, а как источник производственных технологий, управленческих компетенций и канал выхода на рынки Европы и Ближнего Востока. В центре обсуждений находились проекты в машиностроении, электротехнической отрасли, текстильной промышленности и производстве строительных материалов — сферах, где турецкие компании уже накопили значительный опыт локализации в Узбекистане.

Принципиально важно, что речь шла не только о развитии сборочных мощностей, но и о формировании полноценных цепочек добавленной стоимости с экспортной ориентацией, что соответствует курсу Ташкента на снижение сырьевой зависимости и развитие перерабатывающих отраслей.

Существенное внимание было уделено и инвестиционной повестке. Узбекская сторона последовательно продвигает модель вовлечения иностранных партнеров в долгосрочные проекты — от индустриальных зон до инфраструктурных и логистических объектов. В этом контексте турецкий бизнес воспринимается как сравнительно гибкий и менее политизированный по сравнению с западными инвесторами, что делает его удобным партнером в условиях трансформации региональной экономики. В ходе переговоров обсуждались вопросы защиты инвестиций, упрощения регуляторных процедур и расширения финансовых инструментов, включая участие турецких банков и экспортно-кредитных агентств в финансировании промышленных и инфраструктурных проектов.

Отдельным блоком переговоров стала транспортно-логистическая тематика. Узбекистан заинтересован в укреплении связки с турецкими портами и логистическими хабами как элемента альтернативных маршрутов выхода к мировым рынкам. В этом контексте Турция рассматривается Ташкентом как ключевое звено на направлении Кавказ — Средиземноморье, что позволяет снизить транзитные риски и зависимость от ограниченного числа коридоров. Визит подтвердил стремление сторон перейти к синхронизации инфраструктурных, таможенных и административных решений, делая логистику более экономически конкурентоспособной.

Экономическое взаимодействие Узбекистана и Турции опирается на ощутимую материальную базу. По итогам 2025 года товарооборот между странами оценивался в диапазоне 2,4–2,7 млрд долларов при заявленной цели довести его до 5 млрд долларов в среднесрочной перспективе. В нынешних условиях Ташкент делает ставку на углубление промышленной кооперации и локализацию турецких производств.

Это подтверждается устойчивым присутствием турецкого бизнеса в стране. К концу 2025 года в Узбекистане действовало свыше 2 100 предприятий с турецким капиталом, включая около 487 совместных, с наибольшей концентрацией в Ташкенте. В более широком региональном контексте турецкие инвестиции в Центральную Азию в 2016–2024 годах выросли примерно в 2,5 раза, при этом Узбекистан занимает в этой динамике одно из ключевых мест.

Особое значение в двусторонней повестке приобретает военное и военно-техническое сотрудничество. Примечательно, что за десять дней до визита Шавката Мирзиева министр национальной обороны Турции Яшар Гюлер провел в Ташкенте переговоры с министром обороны Узбекистана Шухратом Халмухамедовым. Вопросы развития оборонной промышленности и координации действий вооруженных сил обсуждались в увязке с проблематикой региональной безопасности. Не случайно уже в ходе визита президента Узбекистана в Турцию близость позиций сторон по ключевым вопросам международной повестки стала дополнительным фактором сближения.

В частности, Реджеп Тайип Эрдоган высоко оценил инициативу Мирзиева по созданию фонда социальной помощи палестинцам, а также позицию узбекского лидера по укреплению основ тюркского взаимодействия.

Выступая по итогам переговоров, президент Турции подчеркнул ценностную и историческую близость двух стран, отметив стремление к «единству в языке, мысли и деле», сформулированное Исмаилом Гаспринским, которого узбекский поэт Абдулхамид Сулейман Чолпон называл «учителем, пробудившим нас». По словам Эрдогана, действуя сообща, страны способны оставить заметный след в истории «тюркского века», в котором Узбекистан занимает принципиально важное место.

Значимым дополнением к политико-экономической повестке стало гуманитарное сотрудничество. Стороны договорились о проведении театральных и кинонедель, организации выставок, развитии религиозного туризма и утвердили широкий план действий по реализации достигнутых договоренностей. Символическим выражением гуманитарной близости стали церемония закладки фундамента узбекской школы в Стамбуле и открытие построенных при участии Узбекистана жилых домов в провинции Хатай. Эти шаги выходят за рамки протокольных жестов, формируя устойчивое гуманитарное измерение узбекско-турецких отношений и закрепляя их долгосрочный характер.

В более широком контексте визит наглядно продемонстрировал, что в условиях глубокого кризиса международной системы, на фоне размывания прежних форматов взаимодействия и утраты ими эффективности, на обломках старого миропорядка формируются новые, более устойчивые и прагматичные связи. Отношения между Турцией и Узбекистаном в этом смысле выступают индикатором складывающейся региональной логики, основанной не на ситуативных союзах, а на долгосрочных интересах, взаимной выгоде и гуманитарно-цивилизационной общности.

В последнее время в региональных СМИ стали появляться сообщения, свидетельствующие о резком изменении ситуации в Южном Йемене. Согласно этим данным, силы официального правительства Йемена, поддерживаемые Саудовской Аравией, сумели отбить южные районы у поддерживаемых ОАЭ формирований «Южного переходного совета» (ЮПС), в результате чего правительство контролирует практически всю территорию страны, за исключением районов, находящихся под контролем хуситов.

Представители коалиции, возглавляемой Саудовской Аравией, сообщают, что глава ЮПС Айдарус Аз-Зубейди покинул Аден и в конечном итоге оказался в Абу-Даби под наблюдением эмиратских властей. Его маршрут пролегал через порт Бербера в Сомалиленде, находящийся под контролем ОАЭ.

По сообщениям Al Arabiya English, в Сомалиленде он вступил в контакт с командующим Объединенными силами ОАЭ генералом Авадом Саидом аль-Ахбаби, после чего был вывезен военно-транспортным самолетом Ил-76, который через краткую посадку в Могадишо направился в Персидский залив и приземлился на базе Аль-Риф в Абу-Даби. Параллельно международно признанные власти Йемена объявили Аз-Зубейди в розыск, что в случае его пребывания в ОАЭ ставит Абу-Даби в двусмысленное положение.

Однако эта картина была бы неполной без учета активно обсуждаемых в СМИ версий о том, что основную внешнюю поддержку наступающим якобы оказывают саудовские военные, а сама операция разрабатывалась при участии представителей турецкого генерального штаба. В таком прочтении может формироваться региональная конфигурация, при которой Саудовская Аравия и Турция действуют в связке с правительственными силами Йемена, тогда как ОАЭ ассоциируются с теперь уже разгромленным ЮПС, выступавшим за отделение Южного Йемена и возврат к ситуации до 1990 года. В ряде публикаций также высказывается предположение о возможной косвенной роли Израиля, заинтересованного как в продолжении конфронтации в Йемене, так и в поддержке партнеров по Авраамовым соглашениям.

Часть аналитиков пытается вписать происходящее в рамки теории баланса угроз Стивена Уолта, согласно которой государства склонны объединяться против акторов, воспринимаемых как наиболее опасные. В этой логике Анкара и Эр-Рияд, а иногда и Каир, рассматривая действия Израиля в Газе и регионе в целом как вызов своим интересам, могут координировать позиции и по другим чувствительным направлениям, включая Йемен.

Вместе с тем все эти версии пока остаются на уровне информационного шума. До настоящего времени нет убедительных свидетельств прямого или косвенного участия Турции в военных операциях правительственных сил Йемена против ЮПС, равно как и подтверждений того, что Израиль оказывает ОАЭ поддержку на йеменском направлении.

На практике ситуация выглядит сложнее. Турция действительно активизировалась на йеменском направлении, однако эта активность носит посреднический характер. 4 и 5 января президент Реджеп Тайип Эрдоган провел телефонные переговоры с наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бин Салманом и президентом ОАЭ Мухаммедом бин Зайедом, что скорее указывает на стремление сохранить диалог со всеми ключевыми сторонами, чем на выбор одной из коалиций.

Скажем, турецкие оборонные компании заинтересованы в сохранении доступа к рынкам обеих стран. Подрядчики хотят работать и на саудовских мегапроектах Vision 2030, и на инфраструктурных инициативах ОАЭ. Экономические регуляторы в Анкаре рассматривают как саудовские, так и эмиратские финансовые механизмы как важные «подушки безопасности» для валюты. В то же время Саудовская Аравия ожидает от партнеров политической лояльности в вопросах безопасности региона, тогда как ОАЭ с осторожностью относятся к прошлым связям Турции с политическим исламом.

В этих условиях посреднические шаги Турции выглядят попыткой удержать хрупкий баланс, продемонстрировать свой потенциал модераторства, а не стремлением к активному вмешательству в йеменский конфликт. Пока экономические соображения диктуют прагматичную и равноудаленную линию, хотя она не является гарантированной в долгосрочной перспективе.

К тому же Анкара по-прежнему рассматривает хуситов как угрозу безопасности в этом нестабильном регионе, где у нее сохраняются собственные интересы, и действует исходя из них. В этой логике Турция скорее склонна поддерживать Саудовскую Аравию как ведущую силу прежней региональной коалиции, в рамках которой Эр-Рияд и Абу-Даби ранее действовали в унисон, и в которой сегодня фактически остались одни только саудиты.

Что касается возможного сотрудничества ОАЭ и Израиля в сфере безопасности в Йемене, то на данный момент речь идет скорее о совпадении стратегических интересов, чем о совместных действиях. И Абу-Даби, и Тель-Авив рассматривают Иран и его союзников, прежде всего хуситов, как угрозу региональной безопасности и судоходству, однако действуют параллельно, без подтвержденной координации.

В этом же ключе следует рассматривать и признание Израилем Сомалиленда, которое стало не столько символическим жестом, сколько фактором ускорения трансформации регионального порядка в зоне Африканского Рога и Красного моря. Действия Израиля и ОАЭ в этом контексте выглядят синхронными: Абу-Даби последовательно усиливает экономическое и инфраструктурное присутствие в регионе, инвестируя в порт Бербера, тогда как Израиль стремится расширить контроль и наблюдение за уязвимыми морскими коммуникациями. В эту логику может вписываться и бегство Айдаруса Аз-Зубейди через Сомалиленд в ОАЭ.

Да и признание Сомалиленда выглядит скорее институциональным оформлением ранее существовавших неформальных контактов между Израилем и этой мятежной территорией Сомали, нежели результатом скоординированной линии с ОАЭ.

Если говорить о столь часто прогнозируемом разрыве между Саудовской Аравией и ОАЭ, то здесь пока рано делать поспешные выводы. Практика последних лет неоднократно подтверждала, что арабские государства способны одновременно соперничать и сотрудничать, сохраняя при этом внешнюю корректность и демонстративную вежливость — если хотите, сохраняя неизменную улыбку на лице. Достаточно вспомнить катарский кризис, чтобы убедиться в том, насколько гибкими и многослойными могут быть региональные отношения.

Восток, как известно, — дело тонкое.

В последнее время в региональных СМИ стали появляться сообщения, свидетельствующие о резком изменении ситуации в Южном Йемене. Согласно этим данным, силы официального правительства Йемена, поддерживаемые Саудовской Аравией, сумели отбить южные районы у поддерживаемых ОАЭ формирований «Южного переходного совета» (ЮПС), в результате чего правительство контролирует практически всю территорию страны, за исключением районов, находящихся под контролем хуситов.

Представители коалиции, возглавляемой Саудовской Аравией, сообщают, что глава ЮПС Айдарус Аз-Зубейди покинул Аден и в конечном итоге оказался в Абу-Даби под наблюдением эмиратских властей. Его маршрут пролегал через порт Бербера в Сомалиленде, находящийся под контролем ОАЭ.

По сообщениям Al Arabiya English, в Сомалиленде он вступил в контакт с командующим Объединенными силами ОАЭ генералом Авадом Саидом аль-Ахбаби, после чего был вывезен военно-транспортным самолетом Ил-76, который через краткую посадку в Могадишо направился в Персидский залив и приземлился на базе Аль-Риф в Абу-Даби. Параллельно международно признанные власти Йемена объявили Аз-Зубейди в розыск, что в случае его пребывания в ОАЭ ставит Абу-Даби в двусмысленное положение.

Однако эта картина была бы неполной без учета активно обсуждаемых в СМИ версий о том, что основную внешнюю поддержку наступающим якобы оказывают саудовские военные, а сама операция разрабатывалась при участии представителей турецкого генерального штаба. В таком прочтении может формироваться региональная конфигурация, при которой Саудовская Аравия и Турция действуют в связке с правительственными силами Йемена, тогда как ОАЭ ассоциируются с теперь уже разгромленным ЮПС, выступавшим за отделение Южного Йемена и возврат к ситуации до 1990 года. В ряде публикаций также высказывается предположение о возможной косвенной роли Израиля, заинтересованного как в продолжении конфронтации в Йемене, так и в поддержке партнеров по Авраамовым соглашениям.

Часть аналитиков пытается вписать происходящее в рамки теории баланса угроз Стивена Уолта, согласно которой государства склонны объединяться против акторов, воспринимаемых как наиболее опасные. В этой логике Анкара и Эр-Рияд, а иногда и Каир, рассматривая действия Израиля в Газе и регионе в целом как вызов своим интересам, могут координировать позиции и по другим чувствительным направлениям, включая Йемен.

Вместе с тем все эти версии пока остаются на уровне информационного шума. До настоящего времени нет убедительных свидетельств прямого или косвенного участия Турции в военных операциях правительственных сил Йемена против ЮПС, равно как и подтверждений того, что Израиль оказывает ОАЭ поддержку на йеменском направлении.

На практике ситуация выглядит сложнее. Турция действительно активизировалась на йеменском направлении, однако эта активность носит посреднический характер. 4 и 5 января президент Реджеп Тайип Эрдоган провел телефонные переговоры с наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бин Салманом и президентом ОАЭ Мухаммедом бин Зайедом, что скорее указывает на стремление сохранить диалог со всеми ключевыми сторонами, чем на выбор одной из коалиций.

Скажем, турецкие оборонные компании заинтересованы в сохранении доступа к рынкам обеих стран. Подрядчики хотят работать и на саудовских мегапроектах Vision 2030, и на инфраструктурных инициативах ОАЭ. Экономические регуляторы в Анкаре рассматривают как саудовские, так и эмиратские финансовые механизмы как важные «подушки безопасности» для валюты. В то же время Саудовская Аравия ожидает от партнеров политической лояльности в вопросах безопасности региона, тогда как ОАЭ с осторожностью относятся к прошлым связям Турции с политическим исламом.

В этих условиях посреднические шаги Турции выглядят попыткой удержать хрупкий баланс, продемонстрировать свой потенциал модераторства, а не стремлением к активному вмешательству в йеменский конфликт. Пока экономические соображения диктуют прагматичную и равноудаленную линию, хотя она не является гарантированной в долгосрочной перспективе.

К тому же Анкара по-прежнему рассматривает хуситов как угрозу безопасности в этом нестабильном регионе, где у нее сохраняются собственные интересы, и действует исходя из них. В этой логике Турция скорее склонна поддерживать Саудовскую Аравию как ведущую силу прежней региональной коалиции, в рамках которой Эр-Рияд и Абу-Даби ранее действовали в унисон, и в которой сегодня фактически остались одни только саудиты.

Что касается возможного сотрудничества ОАЭ и Израиля в сфере безопасности в Йемене, то на данный момент речь идет скорее о совпадении стратегических интересов, чем о совместных действиях. И Абу-Даби, и Тель-Авив рассматривают Иран и его союзников, прежде всего хуситов, как угрозу региональной безопасности и судоходству, однако действуют параллельно, без подтвержденной координации.

В этом же ключе следует рассматривать и признание Израилем Сомалиленда, которое стало не столько символическим жестом, сколько фактором ускорения трансформации регионального порядка в зоне Африканского Рога и Красного моря. Действия Израиля и ОАЭ в этом контексте выглядят синхронными: Абу-Даби последовательно усиливает экономическое и инфраструктурное присутствие в регионе, инвестируя в порт Бербера, тогда как Израиль стремится расширить контроль и наблюдение за уязвимыми морскими коммуникациями. В эту логику может вписываться и бегство Айдаруса Аз-Зубейди через Сомалиленд в ОАЭ.

Да и признание Сомалиленда выглядит скорее институциональным оформлением ранее существовавших неформальных контактов между Израилем и этой мятежной территорией Сомали, нежели результатом скоординированной линии с ОАЭ.

Если говорить о столь часто прогнозируемом разрыве между Саудовской Аравией и ОАЭ, то здесь пока рано делать поспешные выводы. Практика последних лет неоднократно подтверждала, что арабские государства способны одновременно соперничать и сотрудничать, сохраняя при этом внешнюю корректность и демонстративную вежливость — если хотите, сохраняя неизменную улыбку на лице. Достаточно вспомнить катарский кризис, чтобы убедиться в том, насколько гибкими и многослойными могут быть региональные отношения.

Восток, как известно, — дело тонкое.

В развернутом интервью Президента Азербайджана Ильхама Алиева ведущим азербайджанским СМИ от 5 января, отражающем, в том числе, актуальные внешнеполитические приоритеты страны, заметное место было отведено перспективам развития отношений со странами Организации тюркских государств (ОТГ). Это не случайно и органично вписывается в логику внешней политики Азербайджана последних лет.

Сегодня тюркские страны выступают для Баку важной опорой в реализации стратегической задачи по укреплению его роли в качестве одной из средних держав, а выстраивание всесторонних и многоуровневых отношений с ними служит фактором роста политического веса и значимости Азербайджана в международных делах.

В силу географических и геополитических особенностей Азербайджан соединяет два условных полюса тюркского мира — западный и восточный, и именно эта связующая функция позволяет Баку играть роль ключевого звена тюркской интеграции.

Причем в словах Ильхама Алиева тюркская интеграция предстает не как нечто аморфное и бесструктурное, а как осознанный и целенаправленный процесс, опирающийся на конкретные механизмы взаимодействия и практически ориентированные формы сотрудничества.

В частности, развивая свой тезис о том, что в современном мире все строится на сотрудничестве, союзничестве и собственной силе, Президент Азербайджана предложил провести в этом году в стране первые в истории совместные военные учения стран-членов ОТГ. Причем проведение таких учений может носить не только символический, но и практический характер.

Важно отметить, что в условиях нарастающей и во многом перманентной геополитической напряженности, когда многие конфликты остаются фактически неразрешенными и могут затянуться на годы, а возможно, и на десятилетия, даже в случае их временной заморозки — как в Украине или на Ближнем Востоке — вопрос безопасности приобретает особое значение.

На этом фоне активизация военного и военно-технического сотрудничества в рамках ОТГ, а также расширение взаимодействия между национальными армиями государств-участников могут рассматриваться как потенциальная отправная точка для формирования коллективной системы безопасности, отвечающей требованиям времени и новой архитектуре международных отношений.

При этом Ильхам Алиев особо подчеркнул, что, выдвигая данную инициативу, он вовсе не имел в виду создание какой-либо военной организации.

«Некоторые интерпретируют это именно так. Нет, это совершенно необоснованно. Сейчас мы уже активно сотрудничаем в таких сферах, как энергетика, транспорт, торговля, инвестиции и многие другие области. Почему бы нам не сотрудничать и в этой сфере?» — отметил глава азербайджанского государства.

В современных геополитических условиях, когда одни государства — члены ОТГ входят в блок НАТО, другие — в ОДКБ, а третьи придерживаются политики неприсоединения и стремятся сохранять внеблоковый статус, выдвижение радикальных или заведомо нереалистичных интеграционных проектов не соответствует стилю и практике азербайджанской дипломатии.

С другой стороны, не только в Баку, но и в других тюркских столицах хорошо понимают, что игнорировать необходимость координации действий в столь чувствительной сфере, как военно-политическая безопасность, уже невозможно.

В то же время в интервью прозвучала и примечательная мысль Президента Ильхама Алиева: «Мы сейчас направляем наши сигналы по различным дипломатическим каналам. Если будет достигнуто общее согласие, то в этом году мы увидим проведение учений. Если же окажется, что учения не состоялись, тогда возникнет вопрос: кто их не поддержал?».

Тем самым подчеркивается, что процесс согласования позиций внутри тюркского сообщества остается сложным и неоднозначным, а потенциальные разногласия между участниками могут проявиться именно на практике. Впрочем, по словам Президента Азербайджана, он надеется на то, что до этого не дойдет и все страны в конечном счете поддержат его предложение.

Очень показательно, что Баку вплетает центральноазиатское направление своей внешней политики в общий вектор сотрудничества со странами ОТГ. По словам Президента Ильхама Алиева, формирование центральноазиатско-азербайджанского союза и трансформация формата «С5» в «С6» приобретают сегодня стратегическое значение не только для региона, но и для более широкого международного пространства.

Это объясняется тем, что факторы связности, транспорта и логистики становятся ключевыми параметрами глобальной политики и экономики, определяя интересы ведущих мировых акторов. В этой связи Азербайджан позиционируется как единственная по-настоящему надежная страна, которая в географическом и инфраструктурном отношениях способна связать Центральную Азию, большинство из стран которой являются тюркскими странами, с Западом, и придать транзитным маршрутам устойчивый и долгосрочный характер.

В совокупности идеи, озвученные в интервью, подтверждают, что Баку рассматривает тюркское измерение своей внешней политики как один из ключевых инструментов укрепления региональной субъектности и повышения собственного стратегического статуса — особенно в год председательства Азербайджана в ОТГ.

Формируя новые механизмы политической, экономической и военно-технической координации, страна стремится превратить тюркское пространство в зону устойчивой взаимосвязанности, где сотрудничество опирается не на декларативные лозунги, а на практические проекты и совпадение долгосрочных интересов.

В этом контексте инициативы, предложенные Ильхамом Алиевым, отражают стремление Баку не только адаптироваться к стремительно меняющейся международной среде, но и активно участвовать в ее формировании, укрепляя роль Азербайджана как одного из центров силы в тюркском и более широком евразийском пространстве.

 

 

С 1 января в Европейском союзе вступил в силу пограничный налог на выбросы углекислого газа для продукции тяжелой промышленности. Его механизм предполагает возложение на импортеров финансовых обязательств, связанных с экологическим ущербом, аналогичных тем, которые уже действуют для европейских производителей в рамках внутренней системы углеродного регулирования.

По сути, трансграничный углеродный механизм (Carbon Border Adjustment Mechanism — CBAM) становится продолжением современной климатической политики ЕС, формально ориентированной на долгосрочную модернизацию промышленности, снижение выбросов и укрепление роли Евросоюза как глобального «нормативного лидера» зеленой трансформации.

Однако введение этого инструмента происходит на фоне заметной макроэкономической слабости — замедления роста в крупнейших экономиках Союза, ухудшения внешнего спроса, высокой стоимости энергии и кредитных ресурсов, что усиливает риски стагнации и деиндустриализации.

Углеродно-налоговые механизмы повышают издержки производства прежде всего в энергоемких секторах — металлургии, химической промышленности, цементе, стекле и машиностроении. Эти отрасли оказываются под двойным давлением. С одной стороны, внутри ЕС растут затраты на выбросы и комплаенс, с другой — на внешних рынках усиливается конкуренция со стороны производителей из стран с более мягкими экологическими требованиями и низкими энерготарифами.

В результате часть компаний теряет ценовые позиции, сокращает экспортную активность или рассматривает перенос производств за пределы ЕС, что ведет к снижению промышленного выпуска, ослаблению инвестиционной динамики и увеличению риска «утечки производств» — с прямым влиянием на структуру ВВП и занятость.

CBAM одновременно трансформирует и внешнеторговые связи Евросоюза. Повышение стоимости доступа на европейский рынок для поставщиков из третьих стран стимулирует переориентацию экспортных потоков в пользу Азии и альтернативных региональных объединений, ослабляя привлекательность ЕС как торгового центра и усиливая восприятие климатической повестки в качестве формы скрытого протекционизма.

На этом фоне макроэкономические последствия проявляются не в виде резкого обвала, а как постепенная эрозия: стагнация промышленного выпуска, сокращение инвестиций в традиционные отрасли, рост риска структурной безработицы в индустриальных регионах и усиление социально-политических напряжений. Дополнительным фактором давления выступает инфляция издержек, возникающая из-за перекладывания корпоративных затрат на потребителя и ослабляющая внутренний спрос.

Тем не менее, по оценкам ряда экспертов, европейская модель не сводится исключительно к негативным трендам. Экономика ЕС остается диверсифицированной: значительная доля добавленной стоимости формируется в секторе услуг, фармацевтике, финансах и высокотехнологичных отраслях.

Брюссель и национальные правительства наращивают субсидии и инвестиционные программы в области возобновляемой энергетики, водородной инфраструктуры, аккумуляторных технологий и микроэлектроники, рассчитывая, что формирование новых «зеленых» рынков со временем компенсирует трансформационные потери традиционной индустрии. Однако временной разрыв между спадом устоявшихся производственных моделей и выходом на зрелую стадию новых технологических секторов создает фазу затяжной слабости, в течение которой сводные макроэкономические показатели могут продолжать ухудшаться.

Введение трансграничного углеродного механизма ЕС напрямую затрагивает экономические модели государств, чьи экспортные поставки во многом основаны на энергоемких производствах и углеродоемкой генерации.

При этом Азербайджан оказывается в ситуации двойственного эффекта. С одной стороны, экспорт страны по-прежнему в основном опирается на нефтегазовый сектор, который механизм CBAM напрямую пока не затрагивает. С другой — его влияние проявляется опосредованно: через ужесточение климатической политики ЕС и устойчивый долгосрочный тренд на снижение спроса на ископаемые энергоресурсы.

Это усиливает необходимость диверсификации экономики и модернизации промышленности — прежде всего в потенциально перспективных секторах: металлообработка, нефтехимия, цемент, строительные материалы. Для этих отраслей углеродная цена ЕС становится барьером входа на европейский рынок, а конкурентоспособность все в большей степени будет зависеть от внедрения «чистых» технологий, повышения энергоэффективности и перехода к низкоуглеродной генерации.

В то же время энергетическая позиция Азербайджана приобретает и стратегическое измерение. На фоне отказа ЕС от российских энергоносителей Баку усиливает роль поставщика газа и потенциального участника проектов по развитию зеленой энергетики и водородной инфраструктуры на Каспии. ЕС заинтересован как в поставках традиционного топлива в переходный период, так и в формировании будущих «зеленых» проектов — что создает окно возможностей для инвестиций, трансферта технологий и участия в новых энергетических цепочках. Успех этого направления будет зависеть от того, насколько быстро Азербайджан интегрирует климатическую повестку в национальную промышленную стратегию — от декарбонизации электроэнергетики до сертификации углеродного следа продукции.

Одним из центральных элементов этих планов является развитие инфраструктуры для экспорта зеленой электроэнергии через так называемые «энергетические коридоры». Проект Caspian–Black Sea–Europe Green Energy Corridor, включенный в число приоритетных энергетических инициатив ЕС, предусматривает поставки возобновляемой энергии из Каспийского региона в страны Европейского союза с международным финансированием и ускоренными процедурами согласования.

Страны, которые будут медлить с переходом на климатические правила ЕС и не успеют вовремя перестроить свое производство, могут постепенно потерять позиции в мировой торговле и оказаться на периферии новых экономических процессов.

Но возможен и другой сценарий. Пока идет технологическая пауза, их компании могут переключиться на другие рынки и выстроить более устойчивые торговые связи — прежде всего с Азией, Ближним Востоком и развивающимися странами. В этом случае доля ЕС во внешней торговле таких государств будет сокращаться, а их экономические приоритеты со временем сместятся в сторону партнеров за пределами Европы.

 

 

Несмотря на то, что в последние месяцы, а фактически уже на протяжении года, в отношениях между Азербайджаном и Арменией установилось относительное затишье, а стороны демонстрируют заинтересованность в укреплении мирной повестки, складывающееся равновесие по-прежнему выглядит хрупким.

На этом фоне трудно не заметить усиливающиеся в Армении призывы к пересмотру достигнутых договоренностей и попытки вернуть регион в логику конфронтации.

Речь при этом идет не только о политической риторике или внутриполитических спекуляциях, но и о практических шагах, свидетельствующих о том, что обе стороны бывшего конфликта предпочитают «держать порох сухим». В условиях отсутствия окончательно институционализированного мира нельзя исключать ни один из сценариев развития событий. При этом, с учетом трагического исторического опыта и сохраняющихся в армянском обществе реваншистских настроений, у Баку объективно больше оснований для обеспокоенности.

Показательным в этом контексте стало сообщение о том, что 15–16 декабря в Париже состоялись двусторонние армяно-французские стратегические консультации по вопросам обороны. По их итогам был подписан план оборонного сотрудничества между Арменией и Францией до 2026 года, предусматривающий реализацию нескольких десятков мероприятий практически во всех ключевых сферах деятельности вооруженных сил — от планирования и подготовки кадров до военно-технического взаимодействия.

В то же время и в Азербайджане эти дни не прошли впустую.

В Баку состоялось 17-е заседание Азербайджано-турецкого военного диалога высокого уровня, которое подтвердило устойчивость и системность военно-политического партнерства между Баку и Анкарой. В центре обсуждений находилось текущее состояние механизмов взаимодействия между вооруженными силами двух стран, а также перспективы дальнейшего углубления практической кооперации. Делегации обменялись мнениями по широкому кругу вопросов, включая военно-техническое сотрудничество, проведение совместных учений, обмен опытом, подготовку личного состава и оценку ситуации в сфере региональной безопасности.

Отдельное внимание в рамках заседания было уделено военно-образовательному сотрудничеству и подготовке кадров. Этот акцент подчеркивает стремление Азербайджана и Турции не ограничиваться поставками вооружений или технической помощью, а выстраивать долгосрочную модель взаимодействия, основанную на развитии человеческого капитала и унификации подходов в сфере оборонного управления.

Таким образом, в регионе все более отчетливо формируются два параллельных формата военно-технического и военно-политического взаимодействия, в рамках которых Азербайджан и Армения фактически «блокируются» по ключевым вопросам безопасности со своими основными внешними партнерами. Для Армении таким партнером становится Франция, для Азербайджана — Турция. Примечательно, что обе эти страны являются членами НАТО, несмотря на то что Армения формально продолжает числиться в ОДКБ и остается институциональным союзником России.

При этом членство в ОДКБ уже не мешает Еревану последовательно интегрироваться в натовские структуры на фоне фактической приостановки участия в механизмах организации. Дополнительную сложность ситуации придает и то обстоятельство, что Франция и Турция, несмотря на союзнические обязательства в рамках НАТО, являются серьезными конкурентами не только на Южном Кавказе, но и на Ближнем Востоке и в Африке. В этом смысле складывающаяся конфигурация все чаще отражает элементы более широкого геополитического соперничества Парижа и Анкары.

Баку в своей внешней политике последовательно стремится минимизировать фактор конкуренции внерегиональных сил на Южном Кавказе, рассматривая стабильность как ключевое условие развития. В то же время Армения рискует превратиться в инструмент внешних манипуляций, просто сменив одного внешнего покровителя на другого — Москву на Париж. Такой сценарий способен лишь усилить конфронтацию в регионе и подорвать хрупкие основы мирного процесса.

Именно поэтому на нынешнем этапе, когда новая конфигурация еще только формируется, в Ереване было бы разумно задуматься о том, что подобное соперничество не несет выгод ни региону в целом, ни самой Армении, а лишь воспроизводит логику зависимости и нестабильности, от которой Южный Кавказ слишком долго страдал.

Накануне, 15 декабря, распоряжением Президента Азербайджана Ильхама Алиева был создан Организационный комитет по подготовке и проведению чемпионата мира по футболу среди юношеских команд U20 в 2027 году.

Уже на этапе институциональной подготовки становится очевидно, что предстоящий турнир выходит далеко за рамки рядового спортивного события и приобретает стратегическое значение как для Азербайджана, так и для Узбекистана.

Символично, что 25-й розыгрыш чемпионата мира U20 впервые в истории пройдет сразу в двух странах, что подчеркивает не только высокий уровень взаимного доверия между Баку и Ташкентом, но и союзнический характер отношений, последовательно укреплявшихся в последние годы.

Следует отметить, что Узбекистан сегодня демонстрирует по-настоящему впечатляющие результаты в развитии массового спорта. И это наглядно подтвердили Олимпийские игры – 2024 в Париже, на которых узбекская сборная завоевала 13 олимпийских медалей, из них 8 — золотые и заняла 13-е место в общем медальном зачете, показав лучший результат за всю историю своего участия страны в Олимпиадах. Особенно показательными стали успехи в боксе, где спортсмены из Узбекистана выиграли 5 золотых медалей, а также в борьбе, дзюдо и тяжелой атлетике.

Этот прорыв стал прямым следствием системной государственной политики: в стране открыты сотни спортивных школ и академий, расширена сеть олимпийского резерва, а массовый спорт органично встроен в образовательную систему. Олимпийский результат в Париже зафиксировал переход Узбекистана из категории «перспективных» в число устойчиво сильных спортивных держав, сумевших выстроить эффективную модель развития спорта снизу вверх.

Президент Азербайджана Ильхам Алиев, одновременно возглавляющий Национальный олимпийский комитет Азербайджана, высоко оценил спортивные достижения Узбекистана, поскольку на собственном опыте хорошо знает, насколько сложным и длительным является процесс формирования современной спортивной инфраструктуры.

За десятилетия целенаправленной работы в Азербайджане было построено более 40 современных олимпийских спортивных комплексов во всех регионах страны, создана разветвленная сеть из сотен спортивных клубов и детско-юношеских школ, включая специализированные футбольные академии. Эти системные инвестиции уже дали ощутимый эффект: азербайджанские спортсмены стабильно успешно выступают на Олимпийских играх и крупных международных турнирах, а футбольный клуб «Карабах» стал подлинной гордостью национального футбола, регулярно выступая в групповых стадиях еврокубков и войдя в историю как первый клуб из Азербайджана, сыгравший в групповом этапе Лиги чемпионов УЕФА.

С другой стороны, совместное проведение турнира органично вписывается в общую логику сближения Азербайджана и Узбекистана, основанную на совпадении долгосрочных приоритетов, близости политических подходов и общности культурно-исторического пространства.

На фоне интенсивного политического диалога, регулярных контактов на высшем уровне и поступательного расширения сотрудничества в экономике, транспорте, энергетике и гуманитарной сфере спорт становится еще одним важным измерением стратегического партнерства. В данном случае он выступает не как нейтральная площадка, а как инструмент, наглядно демонстрирующий глубину взаимного доверия и способность союзников реализовывать сложные международные проекты совместными усилиями.

Особую значимость чемпионату мира U20 придает устойчивое развитие юношеского футбола в обеих странах. В Азербайджане сформирована современная спортивная инфраструктура, последовательно расширяется сеть футбольных академий и накоплен значительный опыт проведения соревнований высочайшего уровня.

Этот опыт рассматривается как долгосрочный ресурс, позволяющий не только уверенно принимать международные турниры, но и выстраивать устойчивую систему подготовки молодых игроков. Схожие процессы развиваются и в Узбекистане, где футбол закрепился в числе приоритетов государственной политики, а проведенные реформы уже приносят ощутимые результаты на юношеском и молодежном уровнях.

Примечательно, что сегодня узбекские футболисты все чаще выступают в клубах Европы, Турции, России, Ирана, Саудовской Аравии, ОАЭ, Южной Кореи и Японии, где востребованы благодаря высокой физической готовности, дисциплине и универсальности. Особенно заметно их присутствие в азиатских лигах, что напрямую связано с ростом международного авторитета сборной Узбекистана и ее устойчивыми результатами на юношеском и молодежном уровнях.

В качестве наиболее показательного примера можно назвать Абдукодира Хусанова — защитника сборной Узбекистана, выступающего за французский «Ланс» в Лиге 1, который стал одним из немногих узбекских футболистов, закрепившихся в топ-5 европейских чемпионатов. Существенный вклад в продвижение узбекского футбола на международной арене внес и Эльдор Шомуродов — нападающий, игравший в итальянской Серии A за «Рому», «Дженоа», «Специю» и «Кальяри», а также имевший опыт выступлений в Испании. Его трансфер в свое время стал рекордным для национального футбола и важным символом выхода узбекских игроков на качественно новый уровень.

Принципиально важно и то, что в Баку и Ташкенте во многом совпадает понимание роли государства в развитии спорта. В обеих странах спортивные проекты находятся под личным вниманием национальных лидеров и рассматриваются не как разовые инициативы, а как инвестиция в человеческий капитал, социальную устойчивость и международный имидж. Такое совпадение подходов облегчает координацию усилий, формирование единых организационных стандартов и создает прочную основу для проведения турнира в соответствии с самыми высокими требованиями ФИФА и ожиданиями глобальной аудитории.

В более широком контексте чемпионат мира U20 становится важным элементом стратегии «мягкой силы» Азербайджана и Узбекистана. Крупные спортивные события позволяют формировать и транслировать образ современных, открытых и динамично развивающихся государств, способных брать на себя ответственность за реализацию международных проектов глобального масштаба. Для стран, находящихся на пересечении ключевых региональных процессов, это имеет особое значение: спорт превращается в универсальный и эффективный язык общения с внешним миром, свободный от прямой политической конфронтации, но наполненный символикой доверия, партнерства и совместной ответственности.

Тем самым чемпионат мира по футболу среди юношеских команд 2027 года выходит далеко за рамки спортивного календаря и приобретает комплексное, многослойное значение. Он стимулирует интерес молодежи к спорту, создает дополнительный импульс для развития инфраструктуры и смежных отраслей, укрепляет социальную сплоченность и одновременно отражает качественно новый уровень союзнических отношений между Баку и Ташкентом. В конечном счете именно такие проекты формируют устойчивый фундамент, на котором спорт становится не просто соревнованием, а важным элементом государственной стратегии развития, международного позиционирования и регионального партнерства.

Обыски, прошедшие 17 октября в домах бывшего премьер-министра Грузии Ираклия Гарибашвили, экс-главы Службы государственной безопасности Григола Лилуашвили и бывшего генерального прокурора Отара Парцхаладзе, стали событием, вызвавшим широкий политический резонанс. Масштаб следственных действий и фигуры их участников дают основания считать, что речь идёт не о стандартной антикоррупционной операции, а о демонстративном шаге, направленном на внутреннее перераспределение власти.

Последние два года политическая система Грузии всё более концентрируется вокруг фигуры Иванишвили, в то же время как, указывают различные источники, Гарибашвили, долгое время считавшийся его преданным соратником, по мере накопления политического опыта начал формировать собственную группу влияния, что и стало, по мнению наблюдателей, источником скрытого конфликта. Теперь его окружение подвергается следственным действиям, которые объясняются борьбой с коррупцией, но фактически служат инструментом политической профилактики и демонтажа старых сетей влияния. Всё это знаменует переход к новой модели управления, где политическая лояльность становится главным критерием сохранения статуса.

Однако последствия происходящего выходят далеко за рамки внутриполитического поля. Грузия долгие годы рассматривалась Западом как образец постсоветской демократии с чётким внешнеполитическим вектором, закреплённым в Конституции: европейская и евроатлантическая интеграция. Сегодня этот вектор сталкивается с парадоксом: с одной стороны, правительство публично заявляет о приверженности курсу на ЕС, а с другой — выстраивает такую вертикаль власти, которая всё меньше соответствует западным стандартам.

Брюссель и Вашингтон уже реагируют на этот диссонанс: несколько программ финансирования были заморожены или перенаправлены в пользу гражданского общества, а диалог о выполнении условий для следующей фазы европейской интеграции замедлился. Риск заключается в том, что дальнейшее ужесточение внутренней политики, особенно если оно будет сопровождаться избирательными расследованиями против бывших союзников, приведёт к дальнейшему падению имиджа грузинского руководства перед западными партнёрами.

В то же время дальнейшее охлаждение с Западом автоматически открывает окно возможностей для Москвы. Россия, находящаяся под санкциями, давно ищет способы усилить своё влияние на Южном Кавказе через экономические и политические каналы, и ослабление западной поддержки Тбилиси лишь расширяет эти возможности. Кремль может использовать антикоррупционные кампании в Грузии как аргумент в пользу внутренней стабильности и суверенной политики, продвигая идею, что дистанцирование от Запада является путем к национальной независимости. В реальности же это может привести к росту зависимости Грузии от российской экономики и финансовых потоков, что вступает в противоречие со стратегическими установками последних десятилетий.

На фоне этого Турция и Азербайджан, оставаясь ключевыми партнёрами Грузии по транзиту и региональной кооперации, скорее всего, укрепят свой прагматичный курс в отношении Тбилиси. Для них важна не политическая риторика Тбилиси, а надёжность транспортных коридоров, стабильность портов и предсказуемость инфраструктурных решений. Однако если внутренние политические процессы приведут к росту рисков по внешнему периметру, это может затронуть и региональные проекты — в частности, модернизацию транспортной инфраструктуры и совместные энергетические инициативы.

Возникает вопрос, как нынешняя модель власти может соответствовать конституционной декларации о евроинтеграции. Единственным способом сохранить формальное соответствие этому курсу остаётся демонстрация прозрачности и беспристрастности в расследованиях. Без этих шагов Грузия рискует окончательно утратить возможность интегрироваться в европейское политическое пространство, что фактически сведёт конституционный принцип к символу без политического содержания.

Парадокс нынешней ситуации заключается в том, что грузинское руководство, стремясь к полной консолидации власти, может добиться противоположного эффекта: укрепив вертикаль, столкнуться с новым давлением Запада. Если же западные программы будут окончательно свернуты, а Брюссель и Вашингтон ограничатся взаимодействием с НПО и оппозицией, влияние России усилится — и все усилия прежних лет, направленные на институциональную интеграцию в евроатлантическое пространство, окажутся нивелированы.

Таким образом, события 17 октября — это не просто эпизод внутреннего противостояния элит, а симптом глубокого политического сдвига, который определит внешнеполитическую судьбу Грузии. Страна, десятилетиями служившая примером прозападного курса на Южном Кавказе, рискует оказаться в новой реальности — между сохранением формальных деклараций о европейском выборе и фактическим дрейфом к модели «суверенной демократии», для которой внешняя независимость становится синонимом консолидации элит.

В среду, 15 октября, в отношениях между Сирией и Россией произошло знаковое событие: временный президент Сирии Ахмед аш-Шараа совершил свой первый официальный визит в Москву. Это первая поездка сирийского лидера после свержения режима Башара Асада — событие, имеющее не только политическое, но и символическое значение.

Визит отражает стремление нового руководства Сирии выстраивать отношения с Москвой на основе равноправия и переговоров, а не прежней зависимости. Фактически речь идет о пересмотре старых соглашений и формировании новой архитектуры сотрудничества.

Для России, потерявшей своего ключевого союзника в регионе, приезд аш-Шараа стал вынужденным, но необходимым шагом. Москва стремится сохранить хотя бы часть утраченного влияния и присутствия в Восточном Средиземноморье. Этот визит можно рассматривать как попытку обеих сторон перезапустить отношения и найти баланс между новыми политическими реалиями и прежними интересами.

Следует отметить, что Сирия, переживающая тяжелый экономический кризис, остро нуждается в импорте продовольствия, энергоресурсов и внешних инвестициях для восстановления инфраструктуры. Для новых властей Россия при этом остается ключевым балансирующим актором, способным удерживать равновесие между региональными и внешними силами.

В то же время российские военные объекты в Тартусе и Хмеймиме сохраняют стратегическое значение — это единственные опорные точки Москвы на Ближнем Востоке. Однако теперь их статус становится предметом переговоров и взаимных уступок.

Изменившаяся политическая реальность требует обновления договорной базы, поскольку прежние соглашения больше не отражают актуальных интересов сторон. По оценкам источников, Ахмед аш-Шараа на переговорах поднимал вопросы пересмотра арендных условий, компенсаций и более гибких механизмов функционирования баз. Россия, со своей стороны, стремится сохранить гарантии военного присутствия, что может привести к переходу от жестких эксклюзивных соглашений к более адаптивным форматам партнерства.

Значительная часть переговоров была посвящена экономическим и гуманитарным вопросам. Москва выразила готовность предоставить Сирии льготные поставки зерна и удобрений, а также принять участие в восстановлении разрушенной инфраструктуры. Эти инициативы сочетают в себе политический расчет и экономический интерес: гуманитарная помощь становится инструментом влияния и способом восстановить утраченное доверие. Фактически речь идет о «экономизации» российского присутствия, когда инвестиции, кредиты и логистика постепенно заменяют прямое применение силы.

Отдельной темой обсуждений остается судьба Башара Асада. По имеющимся данным, Дамаск может запросить его экстрадицию, однако Кремль, вероятнее всего, ограничится дипломатической паузой. Такая позиция отражает привычную для Москвы тактику контролируемого дистанцирования — не разрывать полностью связи с прежними элитами, но при этом выстраивать новые отношения с действующими властями.

Параллельно Россия стремится сохранить экономическое влияние, претендуя на участие в проектах восстановления портов, транспортной и энергетической инфраструктуры, а также в разработке нефтегазовых месторождений. Кремль рассчитывает обменять финансовую и техническую помощь на договорные преференции и доступ к сирийским ресурсам, формируя новый, менее идеологический, но более прагматичный и устойчивый формат отношений между Москвой и Дамаском.

Москва стремится сохранить статус балансирующего игрока между ключевыми силами региона — Ираном, Турцией, Саудовской Аравией и странами Запада. Такая позиция обеспечивает ей дипломатическую маневренность и пространство для будущих соглашений, позволяя участвовать в урегулировании сирийского вопроса без прямого вовлечения в блоковые конфликты.

Совместная пресс-конференция по итогам переговоров не состоялась, что само по себе отражает чувствительность и сложность затронутых тем. Ахмед аш-Шараа подтвердил приверженность прежним договоренностям, заявив о готовности предоставить России «серьезную роль» в формировании новой политической архитектуры Сирии. Москва, в свою очередь, подтвердила намерение сохранить свои военные объекты, однако обозначила возможность пересмотра формата их использования.

Тем не менее российское присутствие в Сирии сталкивается с целым рядом вызовов. Среди них — неопределенная легитимность баз, ограниченность ресурсов и усиливающееся внешнее давление со стороны региональных игроков. По оценкам экспертов, Москва, вероятно, сохранит минимальный, но символически значимый формат присутствия — с ротационным контингентом, разведывательными миссиями и логистическим обеспечением. Рассматривается и вариант создания совместных структур управления, что позволило бы сохранить влияние при сниженных затратах и адаптировать военное присутствие к новой политической реальности.

Таким образом, встреча Владимира Путина и Ахмеда аш-Шараа не стала разрывом прежних связей, а обозначила переход к новому этапу — более прагматичному, гибкому и уравновешенному формату отношений. Москва больше не рассматривает Сирию как сферу своего исключительного влияния, но и не намерена отказываться от ее стратегического значения.

Российские базы в Тартусе и Хмеймиме сохраняют статус символов присутствия, однако их роль постепенно меняется — из инструмента военной силы они превращаются в предмет политических и экономических переговоров. Для Дамаска же ключевая задача состоит в перераспределении баланса, укреплении государственного суверенитета и получении реальных экономических выгод от взаимодействия с Москвой.

Итог этого диалога во многом определят детали новых соглашений, которые покажут, сумеют ли стороны сохранить прагматизм и преобразовать прежнюю зависимость во взаимовыгодное партнерство, где политика уступает место расчету, а идеология — реализму.

 

 

Прошедший в Тяньцзине 25-й юбилейный саммит Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) стал одним из заметных событий мировой политики. После июльского саммита БРИКС в Бразилии он вновь собрал ведущие незападные государства - страны глобального Юга - и был воспринят как альтернативная площадка, где вырабатываются решения, способные влиять на судьбы человечества.

На фоне войны в Украине, конфликта на Ближнем Востоке, тарифных войн и усиливающегося соперничества великих держав форум объединил лидеров более двадцати стран и представителей восьми международных организаций. ШОС предстала как структура, предлагающая собственное видение глобального управления и новые подходы к международной политике. Саммит в Тяньцзине стал символом укрепления многополярности, где государства Евразии стремятся формировать собственные правила взаимодействия и модели развития, противопоставляемые евроатлантическому центру силы.

Участие в саммите президента Ильхама Алиева продемонстрировало растущее влияние Баку на региональной и международной арене, подчеркнув роль Азербайджана не только как энергетического и транспортного хаба, но и как самостоятельного политического игрока, формирующего повестку Евразии. Для Баку это стало возможностью диверсифицировать внешнеполитические векторы, уравновешивая взаимодействие с Западом и постсоветскими структурами за счёт активного продвижения на восточном направлении.

Заявления Алиева и его встречи с лидерами Китая, Пакистана и других стран свидетельствуют о намерении Азербайджана закрепить статус ключевого партнера в проекте «Средний коридор» и продвигать собственные интересы в рамках формирующейся многополярной архитектуры.

Тем самым Баку демонстрирует: его дипломатия выходит за рамки региональной проблематики, становясь частью более широких процессов глобальной интеграции и перераспределения центров силы.

Ключевым акцентом саммита стало выступление Си Цзиньпина, подчеркнувшего необходимость формирования более справедливого и инклюзивного мирового порядка. В противовес доминированию США и западных структур он предложил концепцию «новой глобальной архитектуры», основанной на равноправии, взаимной выгоде и уважении национального суверенитета.

В этом контексте прозвучала инициатива о создании Банка развития ШОС, который будет финансировать проекты в области инфраструктуры, энергетики и добычи критически важных ресурсов. Поддержка этой идеи со стороны России и ряда других стран продемонстрировала готовность блока к институциональному укреплению и формированию финансовой базы для реальных интеграционных шагов.

Китай также объявил о пакете помощи для менее развитых государств: 2 млрд юаней в форме грантов и 10 млрд юаней кредитов через банковский консорциум ШОС. Этот шаг стал наглядным подтверждением того, что Пекин готов подкреплять лозунги об инклюзивности конкретными материальными ресурсами.

Принятая в Тяньцзине декларация и сопутствующие документы очертили стратегические ориентиры развития ШОС на ближайшие годы. Среди них - Стратегия развития организации до 2035 года, дорожная карта энергетического сотрудничества, программа по борьбе с экстремизмом, а также заявления по цифровой экономике, зеленой промышленности, искусственному интеллекту и многосторонней торговле.

Особое внимание было уделено институциональным преобразованиям. Объединение статусов наблюдателя и партнёра по диалогу в единый формат должно сделать организацию более управляемой, а предоставление Лаосу нового статуса подтвердило ее открытость к расширению географии влияния.

На фоне ключевых решений саммита особое внимание привлекли заявки Азербайджана и Армении на повышение своего статуса в организации. Баку еще в прошлом году обратился в секретариат ШОС с предложением перейти из партнеров по диалогу в наблюдатели, тогда как Ереван заявил о намерении стать полноправным членом.

Однако Индия вновь заблокировала продвижение азербайджанской заявки, увязав свою позицию с союзническими отношениями Баку с Пакистаном и Турцией. Китай, напротив, выразил поддержку, но консенсус остаётся необходимым условием, что делает вопрос открытым.

В этой связи встреча президента Ильхама Алиева с премьер-министром Пакистана Шахбазом Шарифом подчеркнула неизменность внешнеполитических приоритетов Азербайджана и его готовность отстаивать союзнические отношения, несмотря на давление.

Саммит также зафиксировал ряд институциональных шагов: ШОС получила статус наблюдателя при СНГ, был анонсирован запуск антинаркотического центра в Душанбе и универсального центра по борьбе с угрозами в Ташкенте. Культурное измерение не осталось в стороне: Чолпон-Ата объявлена туристической и культурной столицей ШОС на 2025–2026 годы.

Принятая Стратегия развития ШОС до 2035 года стала долгосрочной программой, охватывающей ключевые направления: безопасность, экономику, цифровизацию, экологию и культуру.

В документе заложены меры по укреплению доверия и добрососедства, совершенствованию совместного противодействия терроризму, экстремизму и сепаратизму.

Экономический блок предусматривает запуск Банка развития и Ассоциации инвесторов, поддержку устойчивого роста и расширение энергетического сотрудничества.

Особое внимание уделено цифровой трансформации, развитию искусственного интеллекта, защите критических данных, а также вопросам зелёной экономики, экотуризма и охраны природных ресурсов.

Итоги тяньцзиньского саммита показали: ШОС стремится закрепить за собой статус не только региональной организации, но и претендента на глобальную роль — института, способного формировать новую модель международных отношений. В условиях мировой турбулентности она укрепляет позиции многополярности, предлагает механизмы экономического суверенитета, балансирует интересы Китая, России и Индии и расширяет повестку до комплексных тем — от безопасности до зелёной энергетики.

Влияние ШОС на мировую систему управления заметно растет, и Тяньцзиньский саммит стал важной вехой на этом пути.

В начале августа 2025 года Сулеймания (Ирак) оказалась в эпицентре кризиса, который стал отражением не только внутреннего раскола в Патриотическом союзе Курдистана (ПСК), но и более широкой напряженности в политической системе Иракского Курдистана. Поводом стала операция сил безопасности по аресту Лахура Шейха Джанги, бывшего сопредседателя ПСК и символа оппозиционного крыла партии. Попытка его задержания сопровождалась масштабными вооруженными столкновениями, что обнажило слабость формальных институтов власти и вновь показало, что в регионе доминируют клановые интересы и баланс вооруженных группировок.

Операция проходила в атмосфере, больше напоминавшей военные действия, чем полицейское задержание. Спецподразделения «Асаиш» (курдские силы безопасности) и контртеррористические силы окружили здание в Сулеймании, где находился Лахур с братом и ближайшими сторонниками. В центре города раздались перестрелки, применялось тяжелое вооружение и бронетехника, появлялись сообщения о дронах. Жителям через громкоговорители предлагали покинуть центр, что превратило арест одного человека в полномасштабный кризис безопасности. Лахур Шейх Джанги отказался признать законность обвинений, назвав ордер инструментом политической расправы.

Несколько часов Сулеймания фактически находилась в состоянии боевых действий. По официальным данным, погибли как минимум пять человек, среди них представители сил безопасности и сторонники Народного фронта, связанного с Лахуром. Более десяти получили ранения, пострадали и мирные жители. В итоге Лахур, его брат и ряд приближенных, включая командира группы «Скорпион», были задержаны. Власти представили операцию как необходимую меру для предотвращения заговора, однако методы ее проведения вызвали сомнения даже среди части союзников правящей элиты.

Корни кризиса уходят в 2017 год, когда после смерти Джалала Талабани — основателя ПСК и президента Ирака — внутри партии нарушился баланс сил. Некоторое время руководство делили Бафель и Лахур Талабани, но уже к 2021 году их союз распался. Бафель вытеснил Лахура из руководства, а тот создал собственную политическую структуру — People’s Front. Формальное разделение быстро переросло в открытую конкуренцию за влияние в Сулеймании, а затем в личную вражду. Августовские события стали кульминацией этой борьбы за контроль над силовыми структурами и финансовыми потоками.

Реакция вышла за пределы региона. Премьер Курдистана Масрур Барзани и губернатор Сулеймании Хавал Абубакир призвали к сдержанности, но сами заявления лишь подчеркнули масштаб раскола. Международные организации выразили обеспокоенность, указав на недопустимость использования армии во внутриполитической борьбе. Для внешних наблюдателей столкновения стали индикатором того, что хрупкий баланс между Эрбилем и Сулейманией вновь склоняется к хаосу, а курдские разногласия превращаются в источник нестабильности всего Ирака.

Августовский кризис оказался не просто эпизодом ареста оппозиционного лидера. Он стал демонстрацией хрупкости курдской автономии, где формальные институты власти вторичны по отношению к клановым связям, ресурсной конкуренции и вооруженной силе. Для Иракского Курдистана это обернулось не только жертвами и страхом среди мирного населения, но и серьезным ударом по политическому имиджу региона, который долгие годы пытался позиционировать себя как относительно стабильный на фоне иракских и ближневосточных кризисов.

Последствия могут быть значительными. Внутренняя фрагментация становится все более очевидной: конфликт вокруг фигуры Лахура лишь усугубил раскол в ПСК и обострил традиционное соперничество с Демократической партией Курдистана. Это подрывает способность автономии выступать единым субъектом в отношениях с Багдадом. Особую роль в этой архитектуре по-прежнему играет клан Талабани. С момента, когда Джалал Талабани стал первым президентом Ирака после свержения Саддама Хусейна, закрепилось негласное соглашение: пост президента традиционно отдается представителю ПСК, тогда как спикером парламента становится суннит, а премьер-министром — шиит.

Однако, несмотря внутренние расколы, вооруженные столкновения в Сулеймании и усиление конкуренции со стороны Демократической партии Курдистана, традиция президентской квоты пока сохраняется, что оставляет клан Талабани ключевым игроком в иракской политике. Но многие уже сейчас задаются вопросом: на долго ли?

Ситуация осложняется и внешними факторами. В условиях мирного процесса с Турцией и постепенного вывода боевиков РПК ослабление стабильности в Сулеймании может стать поводом для усиления влияния внешних игроков. Багдад может аргументировать необходимость расширения федерального контроля, а Иран и Турция — использовать ситуацию для усиления своего влияния в регионе.

Так или иначе, события в Сулеймании подрывают образ автономии как «островка стабильности» в нестабильном Ираке. Курдское региональное правительство стоит перед задачей удержать внутренний баланс и предотвратить эскалацию насилия между политическими силами. От того, удастся ли локализовать последствия кризиса, зависит не только политический авторитет руководства ПСК и КРГ, но и доверие международных партнеров. Углубление противостояния может обернуться снижением экономических преференций, утратой доверия инвесторов и ростом внешнего вмешательства. Если же удастся найти формат политического примирения и провести институциональные реформы, Курдистан сможет превратить этот кризис в точку консолидации.

Таким образом, августовские события в Сулеймании стали не просто локальной вспышкой насилия, а отражением системных слабостей автономии в момент, когда регион стоит на пороге новых договоренностей по безопасности и экономике. Баланс между внутренней консолидацией и внешними ожиданиями становится ключевым вызовом для будущего Иракского Курдистана, а кризис августа 2025 года лишь подчеркнул всю остроту этого противоречия.