Почти полгода военной кампании против Ирана постепенно меняют характер американской стратегии. Вашингтон не отказывается от силового давления и сохраняет военное присутствие в регионе, однако ставка на удары, способные заставить Тегеран капитулировать или радикально изменить свое поведение, ожидаемого результата не принесла. Иранская система устояла, а для Соединенных Штатов продолжение войны становится все более дорогостоящим — не только в военном, но и в политическом отношении.

Расход боеприпасов, необходимость пополнять арсеналы, растущее недовольство затянувшейся кампанией внутри страны заставляют администрацию Дональда Трампа искать инструмент, позволяющий сохранять давление на Иран без дальнейшего расширения масштабов боевых действий. И таким инструментом вновь становится экономика.

Вашингтон возвращается к хорошо знакомой политике «максимального давления», которая была одной из центральных составляющих иранской стратегии Трампа во время его первого президентского срока. Только теперь она применяется уже в совершенно иных обстоятельствах — после месяцев войны, на фоне кризиса вокруг Ормузского пролива и в условиях гораздо более жесткого противостояния с Тегераном.

Продолжением этой политики стала «Операция «Экономическая ярость», которую курирует министр финансов США Скотт Бессент. Ее логика предельно проста: если военными средствами не удалось заставить Иран изменить курс, Вашингтон намерен максимально сократить финансовые возможности Исламской Республики, прежде всего перекрыв ей доступ к нефтяным доходам.

Американская администрация утверждает, что эффект уже становится заметным. Инфляция усиливается, возможности Тегерана распоряжаться валютными резервами сокращаются, а последствия экономического кризиса все сильнее ощущает население. В Вашингтоне настолько уверены в действенности финансового давления, что посол США при ООН Майк Уолтц позволил себе характерную формулировку: по его словам, иранцы сегодня боятся министра финансов Бессента больше, чем министра обороны.

За этой риторикой стоит вполне определенный расчет. Война требует постоянного расходования ресурсов и неизбежно сопровождается риском новых потерь. Санкционная политика действует иначе. Ее можно усиливать постепенно, расширяя список ограничений, перекрывая финансовые каналы и повышая стоимость внешней торговли для противника, не принимая на себя новых масштабных военных обязательств.

После шести месяцев боевых действий это преимущество приобретает для Белого дома особое значение.

Американский расчет строится и на том, что возможности Ирана приспосабливаться к санкциям сегодня могут оказаться уже не столь широкими, как прежде. На протяжении многих лет Тегеран создавал разветвленную систему посредников, финансовых каналов и торговых схем, позволявших получать нефтяные доходы даже под жесткими ограничениями. Значительная часть таких операций была связана с Объединенными Арабскими Эмиратами, где иранские средства могли проходить через обменные пункты и посреднические структуры.

Теперь Вашингтон рассчитывает последовательно перекрывать и эти пути.

Однако у политики экономического удушения есть одна проблема, которую невозможно устранить количеством новых санкционных списков: Соединенные Штаты применяют этот инструмент против Ирана уже десятилетиями, а сама Исламская Республика за это время научилась существовать в условиях практически постоянного внешнего давления.

После выхода администрации Трампа из ядерной сделки в 2018 году санкционная система стала особенно масштабной. С тех пор против Ирана было введено около 2200 различных ограничений, примерно 350 из которых относятся уже к нынешней кампании под руководством Бессента. Экономический ущерб от них трудно отрицать. Но столь же трудно утверждать, что накопленный эффект заставил Тегеран изменить фундаментальные принципы своей политики.

Иран не отказался от ядерной программы. Не исчезли и противоречия вокруг Ормузского пролива. Более того, за годы санкционного давления страна создала собственные механизмы адаптации — от теневого нефтяного экспорта до сложных расчетных цепочек и торговли через посредников.

История других государств, десятилетиями находящихся под американскими ограничениями, демонстрирует похожую картину. Северная Корея остается одной из наиболее изолированных экономик мира, однако санкции не заставили Пхеньян отказаться от ядерного оружия. Куба живет под американским эмбарго более шести десятилетий, но политическая система страны пережила и холодную войну, и распад Советского Союза, и смену нескольких поколений американских президентов.

Экономическая изоляция способна сделать существование государства значительно дороже, ограничить доступ к технологиям и капиталу, затормозить развитие и сократить возможности финансирования внешнеполитических проектов. Гораздо сложнее превратить этот ущерб в политическую капитуляцию.

Как отмечают специалисты по санкционной политике, устойчивость иранской системы остается главным препятствием для американской стратегии. По оценке Дэвида Танненбаума из Blackstone Compliance Services, режим слишком глубоко укоренен, чтобы одно лишь экономическое давление заставило его отказаться от ядерной программы.

Но у Вашингтона остаются инструменты, которые пока не использованы в полной мере. Самый болезненный из них одновременно является и самым рискованным.

Речь идет о Китае.

Более 90% экспортируемой Ираном нефти закупает именно Китай. Пока этот канал сохраняется, полностью лишить Тегеран нефтяных доходов практически невозможно. Можно преследовать отдельные танкеры, посреднические компании, трейдеров и финансовые структуры, но конечный спрос остается. А вместе с ним сохраняется и экономический стимул создавать новые способы обхода ограничений.

Поэтому следующий уровень «максимального давления» неизбежно выводит Вашингтон за пределы собственно иранской проблемы. Чтобы нанести действительно тяжелый удар по нефтяным доходам Исламской Республики, Соединенным Штатам придется воздействовать уже на китайских покупателей и финансовые институты, обслуживающие соответствующие сделки.

Санкции против крупных банков КНР могли бы значительно осложнить расчеты за иранскую нефть. Но тогда цена давления на Тегеран резко возрастает уже для самих Соединенных Штатов.

Американо-китайские отношения и без того остаются перегруженными торговыми, технологическими и геополитическими противоречиями. Накануне запланированной на сентябрь встречи Дональда Трампа и Си Цзиньпина Белому дому придется выбирать между желанием максимально перекрыть финансовые потоки Ирана и необходимостью не создавать еще один масштабный конфликт с Пекином.

В этом и проявляется один из главных парадоксов новой санкционной кампании. Чем ближе Вашингтон подходит к действительно чувствительным для Тегерана источникам доходов, тем сильнее давление начинает затрагивать интересы государств, с которыми США сами вынуждены поддерживать сложные отношения.

Похожая ситуация складывается и вокруг ОАЭ. Иран традиционно использовал эмиратские финансовые и торговые каналы для конвертации полученной, в том числе в юанях, выручки в более удобные для дальнейшего использования валюты. Усиление контроля над обменными пунктами, посредниками и компаниями способно сделать этот процесс значительно сложнее и дороже.

Но закрытие одного канала не означает исчезновения всей системы. Чем дольше страна находится под санкциями, тем быстрее формируется инфраструктура их обхода. Исчезают одни посредники — появляются другие. Меняются банки, маршруты танкеров, юрисдикции компаний и способы расчетов. Каждый следующий барьер увеличивает стоимость операций, но далеко не всегда способен остановить их полностью.

Поэтому новая фаза американского давления на Иран выглядит одновременно более рациональной и более противоречивой, чем продолжение бесконечной военной кампании.

Для Трампа санкции дают возможность снизить интенсивность непосредственного участия США в войне, не создавая впечатления отступления. Вашингтон может продолжать заявлять о наращивании давления, вводить новые ограничения, преследовать нефтяной экспорт и одновременно экономить военные ресурсы.

Для Тегерана такая стратегия означает возвращение к уже знакомой форме противостояния — длительной борьбе за способность продавать нефть, получать валюту и сохранять доступ к международным финансовым каналам.

Однако нынешняя ситуация заметно отличается от периода первого президентства Трампа. Тогда «максимальное давление» должно было заменить соглашение, которое Вашингтон считал невыгодным. Теперь экономическая стратегия приходит вслед за военной кампанией, которая также не смогла добиться стратегического перелома.

И потому ставка на санкции в определенной степени становится признанием пределов военной силы. США способны наносить Ирану тяжелый ущерб, уничтожать объекты и ограничивать его военные возможности. Но заставить государство с населением почти в 90 миллионов человек принять американские политические условия оказалось значительно сложнее.

Экономическая война позволяет продолжить противостояние другими средствами. Она дешевле прямой военной кампании, проще регулируется и несет меньше непосредственных рисков для американских военнослужащих. Но перед ней стоит та же задача, которую не смогли решить ракеты и авиация: превратить давление в изменение политического курса Тегерана.

Ирану придется платить за сопротивление все более высокую цену. Его нефтяные доходы могут сокращаться, финансовые операции — усложняться, импорт — дорожать, а внутренние экономические проблемы — усиливаться. Однако между ухудшением состояния экономики и готовностью руководства страны отказаться от принципиальных для него вопросов лежит дистанция, которую санкциям исторически удавалось преодолеть далеко не всегда.

Вашингтон, таким образом, не завершает противостояние с Ираном. Он лишь переводит его в другую плоскость. После месяцев ракет, авиаударов и военного давления борьба возвращается туда, где она уже однажды велась годами, — к нефтяным танкерам, банкам, валютным расчетам, посредникам и санкционным спискам.

Только теперь ставки значительно выше. Потому что за спиной у этой экономической войны уже стоит опыт настоящей войны — и понимание того, что ни одна из сторон пока не получила того результата, ради которого была готова ее начать.

 

Парламентские выборы в Армении стали не просто внутренним политическим событием. Их итог выходит далеко за рамки борьбы Никола Пашиняна с оппозицией и фактически фиксирует новую реальность на Южном Кавказе. Эта реальность была сформирована не в Ереване, не в армянских партийных штабах и не в кабинетах внешних игроков, а прежде всего последовательной военно-политической и дипломатической линией Азербайджана во главе с Президентом Ильхамом Алиевым.

С этой точки зрения результаты выборов в Армении можно рассматривать как политическую победу Президента Азербайджана. Речь, разумеется, не о вмешательстве во внутренние процессы соседнего государства, а о более глубоком и стратегическом результате: именно новая региональная повестка, созданная Баку после 44-дневной войны и окончательного восстановления суверенитета Азербайджана, стала главным фактором армянской политики.

Впервые за многие годы избирательная кампания в Армении строилась не вокруг иллюзий о возвращении к прежнему статус-кво, а вокруг вопроса: принимает ли страна реальность мира с Азербайджаном или снова делает ставку на реваншизм, внешних покровителей и войну.

Победа партии «Гражданский договор» Никола Пашиняна с результатом 49,81% голосов при существенном отрыве от блока «Сильная Армения» Самвела Карапетяна, набравшего 23,29%, показывает, что армянское общество, несмотря на внутреннюю поляризацию, сделало выбор в пользу сохранения курса на мирную повестку. В парламент также проходят блок «Армения» Роберта Кочаряна и партия «Процветающая Армения», однако их результаты не меняют главного: силы, апеллирующие к прошлому, реваншистским настроениям и старой системе, не смогли объединить вокруг себя большинство.

Особенность армянской избирательной системы заключается в том, что распределение мандатов происходит по методу Д’Ондта. Это означает, что голоса партий, не преодолевших проходной барьер, перераспределяются между прошедшими политическими силами, причем преимущество получает партия, набравшая наибольшее число голосов. Поэтому даже результат менее 50% позволяет «Гражданскому договору» получить парламентское большинство и сформировать правительство единолично. Именно это и заявил Пашинян после выборов, подчеркнув, что его партия победила и будет самостоятельно формировать кабинет.

Но главное значение этих выборов не в арифметике мандатов. Их смысл в том, что армянский избиратель фактически подтвердил: возвращение к карабахской повестке в ее прежнем виде невозможно. Это и есть главный итог последних лет. До 2020 года политическая система Армении десятилетиями существовала в логике оккупации, военной мобилизации, территориальных претензий и зависимости от внешних сил. Карабахский вопрос был не просто частью армянской политики — он был ее стержнем, оправданием, инструментом удержания власти и способом консолидации общества вокруг мифологии «осажденной крепости».

Азербайджан эту конструкцию разрушил. Сначала военным путем, освободив свои территории в ходе 44-дневной войны. Затем  дипломатически, предложив Армении мир на основе принципов международного права. И наконец — политически, последовательно добившись того, что признание территориальной целостности стало для Еревана не предметом торга, а необходимым условием выживания армянской государственности.

В этой связи нынешние выборы стали отражением не только внутренних процессов в Армении, но и эффективности политики Баку. Если бы Азербайджан не завершил оккупацию, не восстановил контроль над своими территориями, не поставил вопрос о мире в юридическую плоскость и не настоял на принципе взаимного признания суверенитета и территориальной целостности, вряд ли армянские политические элиты сегодня обсуждали бы мир как безальтернативный путь. Они продолжали бы жить в логике «замороженного конфликта», рассчитывая на время, посредников, внешнюю поддержку и сохранение неопределенности.

После 44-дневной войны именно Азербайджан, будучи победившей стороной, предложил мирные переговоры и выдвинул базовые принципы нормализации отношений. В их основе лежали взаимное признание территориальной целостности, отказ от территориальных претензий, делимитация и демаркация границы, открытие коммуникаций и установление межгосударственных отношений. Это была принципиально новая рамка: не обсуждение «статуса», не возвращение к Минской группе, не бесконечное посредничество ради процесса, а конкретный мирный договор между двумя государствами.

Тем самым Баку лишил армянскую политику привычного пространства для маневра. Армения могла либо принять реальность и начать адаптацию к ней, либо остаться в прошлом и снова столкнуться с последствиями собственной иллюзорной политики. Пашинян, независимо от его мотивов, вынужден был встроиться именно в эту логику. Его мирная повестка стала возможной не потому, что армянская политическая система внезапно изменилась сама по себе, а потому, что Азербайджан изменил баланс сил в регионе и создал условия, при которых прежняя политика потеряла практический смысл.

Показательно, что после выборов Пашинян заявил: армянский народ проголосовал за мир, региональное развитие и сотрудничество. Он также выразил надежду на позитивный отклик со стороны Азербайджана и Турции и подчеркнул необходимость институционализировать мир между Арменией и Азербайджаном. Это признание крайне важно. Оно означает, что мирная повестка перестает быть временной тактической линией и должна перейти в форму институтов, договоров, границ, коммуникаций и юридических обязательств.

Однако победа Пашиняна сама по себе еще не является миром. Она лишь создает политическую возможность для завершения процесса. Теперь Ереван должен доказать, что его заявления не являются очередной попыткой выиграть время, переложить ответственность на оппозицию или использовать внутреннюю борьбу как оправдание для затягивания решений.

Первое ожидание Азербайджана после выборов: полная ликвидация всех элементов, структур и остаточных институтов, связанных с карабахской тематикой в Армении. После восстановления территориальной целостности Азербайджана любые подобные структуры являются не просто анахронизмом, а прямым политическим раздражителем. Их существование означает сохранение параллельной повестки, которая противоречит духу мирного процесса и фактически поддерживает иллюзию возможного возвращения к прежнему конфликту.

Второе ожидание касается так называемых «карабахских представительств» и структур за рубежом, в России, Франции, США и других странах. Если Армения действительно признает территориальную целостность Азербайджана, она не может одновременно закрывать глаза на деятельность организаций, которые продолжают продвигать сепаратистскую повестку.

Мирный договор невозможен в условиях, когда одно государство официально говорит о признании границ, но при этом связанные с прежним конфликтом структуры продолжают действовать в международном пространстве, формируя политическое давление и поддерживая реваншистские настроения.

Третье и ключевое ожидание — изменение Конституции Армении. Для Азербайджана это не формальность и не внутриполитическая прихоть. Это вопрос юридической чистоты будущего мирного договора. Если в конституционной и правовой системе Армении сохраняются положения, прямо или косвенно связанные с территориальными претензиями к Азербайджану, то любой подписанный документ будет уязвимым. Он может быть поставлен под сомнение будущими политическими силами, использован оппозицией или заблокирован через внутренние правовые механизмы.

Именно поэтому референдум и принятие новой Конституции должны стать не отложенной перспективой, а практическим шагом в ближайшей политической повестке Еревана. Пашинян получил электоральный мандат. Теперь этот мандат должен быть использован не для очередной риторики о мире, а для юридического завершения эпохи территориальных претензий.

При этом нельзя игнорировать и внутреннюю ситуацию в Армении. Оппозиционные силы, прошедшие в парламент, сохраняют заметное влияние. Самвел Карапетян, Роберт Кочарян, Гагик Царукян и связанные с ними политические группы будут пытаться использовать социальное недовольство, страхи перед Турцией и Азербайджаном, а также пророссийские настроения для давления на правительство. Сам Пашинян уже назвал эти силы представителями «криминально-олигархической системы» и фактически обозначил их как партию войны. Это говорит о том, что внутриполитическая борьба в Армении после выборов не закончится, а, вероятно, станет еще жестче.

Вот потому Баку должен оценивать не заявления, а действия. Победа Пашиняна важна только в той мере, в какой она приближает подписание мирного договора, открытие коммуникаций, нормализацию границ и устранение всех юридических препятствий. Если же Ереван попытается использовать результаты выборов как аргумент для затягивания процесса, это будет означать не укрепление мира, а очередной раунд политической имитации.

Важным элементом новой реальности является и региональная экономика. После Вашингтонской встречи были созданы дополнительные возможности для продвижения транспортной и транзитной повестки. Для Армении это имеет принципиальное значение: страна десятилетиями жила в условиях самоизоляции, во многом ставшей результатом собственной политики оккупации. Открытие коммуникаций, создание транзитных возможностей, развитие торговли без посредников и участие в региональных проектах могут дать Армении то, чего ей не обеспечили ни реваншистская риторика, ни ставка на внешних покровителей, ни конфронтация с соседями.

С этой точки зрения политика Ильхама Алиева не только изменила военный и дипломатический баланс, но и предложила Армении новую модель существования в регионе. Это модель, в которой безопасность достигается не за счет оккупации чужих территорий, а за счет признания границ; развитие — не через блокаду и конфронтацию, а через коммуникации; суверенитет — не через зависимость от внешних центров силы, а через нормальные отношения с соседями.

Итоги выборов в Армении показывают, что значительная часть армянского общества начинает понимать эту реальность. Не обязательно из симпатии к Азербайджану. Скорее из осознания того, что прежний путь привел страну к поражению, изоляции, демографическому истощению, экономической зависимости и политическому кризису. Мир с Азербайджаном становится для Армении не жестом доброй воли, а условием восстановления собственной государственности.

Исходя из всего вышеизложенного, нынешние выборы можно назвать рубежными. Они не закрывают все вопросы, но показывают направление. Армения получила шанс окончательно выйти из тени карабахского конфликта. Азербайджан, в свою очередь, получил дополнительное подтверждение правильности своей стратегии: сначала восстановление справедливости и территориальной целостности, затем предложение мира, затем принуждение политической реальности к юридическому оформлению.

Теперь очередь за Ереваном. Если Пашинян действительно намерен институционализировать мир, он должен пройти весь путь до конца: ликвидировать остаточные карабахские структуры, добиться прекращения деятельности сепаратистских представительств за рубежом, вынести на референдум новую Конституцию, исключить любые территориальные претензии к Азербайджану и подписать мирный договор.

Только после этого можно будет говорить, что армянские выборы стали не просто победой одной партии, а началом новой страницы для всего Южного Кавказа. Пока же это прежде всего политический аванс, выданный армянским обществом курсу на мир. И Баку вправе ожидать, что этот аванс будет подтвержден конкретными решениями, а не очередными заявлениями.

В Армении приближаются парламентские выборы, которые многие наблюдатели рассматривают не просто как очередной внутриполитический цикл, а как голосование о будущем всей региональной архитектуры Южного Кавказа. После окончания карабахского конфликта, восстановления Азербайджаном своего суверенитета и запуска мирного процесса Баку и Ереван впервые за десятилетия приблизились к возможности подписания полноценного мирного соглашения

За последние пять лет Южный Кавказ пережил события, которые изменили политическую карту региона сильнее, чем любое другое событие со времен распада Советского Союза. Вторая Карабахская война 2020 года, последующие переговоры, восстановление Азербайджаном контроля над своими территориями и ликвидация сепаратистского режима в сентябре 2023 года окончательно сформировали новую реальность. Вопрос теперь заключается не в том, может ли эта реальность быть пересмотрена, а в том, готово ли армянское общество принять ее и строить свою государственную политику исходя из новых условий.

Именно поэтому предстоящие выборы вызывают столь пристальное внимание не только в самой Армении, но и далеко за ее пределами. Для Азербайджана значение этих выборов заключается прежде всего в ответе на вопрос о том, насколько серьезно Армения готова двигаться к миру.

Сегодня в Армении фактически существуют две конкурирующие политические концепции будущего.

Первая исходит из признания сложившихся реалий. Ее сторонники считают, что конфликт завершен, территориальные вопросы решены, а дальнейшее развитие страны должно строиться на открытии коммуникаций, расширении экономических связей, нормализации отношений с Азербайджаном и Турцией и интеграции в региональные проекты.

Вторая концепция базируется на сохранении карабахского вопроса как центрального элемента национальной политики. Несмотря на изменение ситуации на земле и признанный международным сообществом суверенитет Азербайджана над Карабахом, сторонники этой линии продолжают использовать риторику реванша, обещания пересмотра итогов войны и возвращения к прежнему статус-кво.

Парадокс нынешней кампании заключается в том, что сам премьер-министр Никол Пашинян фактически оказался между двумя этими политическими реальностями. С одной стороны, именно его правительство признало необходимость нормализации отношений с Азербайджаном и Турцией. С другой стороны, армянский премьер вынужден учитывать настроения части общества, для которой карабахская тема остается эмоционально значимой. В результате Ереван нередко сочетает заявления о мире с шагами и заявлениями, вызывающими вопросы в Баку.

За последние годы стало очевидно, что ни одна крупная международная сила не готова добиваться пересмотра итогов конфликта. Россия занята собственным противостоянием с Западом и стремится прежде всего сохранить влияние на Южном Кавказе. Европейский союз и США, несмотря на отдельные предпочтения, продолжают признавать территориальную целостность Азербайджана. Даже государства, традиционно демонстрировавшие поддержку армянским позициям, не ставят под сомнение принадлежность Карабаха.

Поэтому предстоящие выборы становятся не столько борьбой за власть, сколько выбором между политикой, основанной на существующей реальности, и политикой, основанной на надежде на ее пересмотр. С точки зрения Азербайджана именно этот выбор имеет принципиальное значение.

В Баку неоднократно подчеркивали, что решение должен принимать исключительно армянский народ. Никто не может сделать этот выбор за граждан Армении. Однако последствия этого выбора неизбежно скажутся на всем регионе.

Если армянские избиратели поддержат курс на мирное урегулирование и окончательное закрытие территориальных споров, это станет важным сигналом готовности общества к новому этапу отношений между двумя странами.

В случае, если же основой политической легитимности вновь станет реваншистская риторика, это будет означать сохранение внутренних факторов нестабильности независимо от того, какие конкретно партии войдут в будущую правящую коалицию.

Для Азербайджана принципиально важно и другое обстоятельство.

Сегодня, когда главным фактором региональной политики является именно мирный процесс, Баку рассматривает себя не только как участника переговоров, но и как инициатора ключевых мирных инициатив последних лет. Ведь это Азербайджан после окончания Второй Карабахской войны предложил пять базовых принципов будущего мирного договора. И Баку выступил за взаимное признание территориальной целостности государств, делимитацию границ и отказ от взаимных территориальных претензий.

Азербайджан также последовательно выступал за прямой формат переговоров без внешнего посредничества, утверждая, что устойчивый мир может быть достигнут только тогда, когда решения принимаются самими сторонами конфликта, а не внешними игроками, преследующими собственные геополитические интересы.

За прошедшие годы сторонам удалось согласовать значительную часть проекта мирного соглашения. И хотя остаются вопросы, требующие окончательного решения, сама логика переговоров показывает принципиальное изменение ситуации. Если еще несколько лет назад дискуссия велась вокруг статуса Карабаха, то сегодня речь идет главным образом о юридическом оформлении мира и создании механизмов долгосрочной стабильности.

Однако именно на этом этапе вновь проявляется одна из ключевых проблем армянской политики — стремление вернуть карабахскую тематику в центр общественной дискуссии.

В ходе нынешней избирательной кампании становится заметным возвращение лозунгов и нарративов, которые многие наблюдатели считали ушедшими в прошлое после событий 2023 года.

Карабах вновь используется частью политических сил как эмоционально мобилизующий фактор. Вместо обсуждения экономики, демографии, миграции, инвестиций или социальных проблем значительная часть дискуссий вновь концентрируется вокруг темы, которая с точки зрения международного права уже закрыта.

Для Азербайджана возвращение карабахской тематики в армянскую предвыборную кампанию лишь подтверждает актуальность одного из ключевых требований Баку — внесения изменений в Конституцию Армении.

В Азербайджане неоднократно подчеркивали, что мирный договор сам по себе не способен устранить все потенциальные источники будущих противоречий. Действующая Конституция Армении содержит отсылку к Декларации независимости, отдельные положения которой Баку рассматривает как потенциальную основу для территориальных претензий к Азербайджану.

Поэтому вопрос Конституции для Азербайджана является не символическим жестом, а вопросом долгосрочных юридических гарантий. Логика Баку проста: если конфликт действительно завершен, это должно быть закреплено не только в политических заявлениях, но и в основополагающих документах государства.

При этом речь не идет о вмешательстве во внутренние дела соседнего государства. Внутриполитические процессы Армении являются исключительно ее внутренним вопросом. Однако для Азербайджана принципиально важно, чтобы будущая архитектура мира не содержала правовых противоречий, способных в будущем вновь стать источником напряженности.

Дополнительную сложность ситуации создает активное вмешательство внешних игроков в армянскую политическую дискуссию.

Особенность нынешней ситуации заключается в том, что по ряду вопросов российские и западные политические круги фактически оказываются на одной стороне с армянскими реваншистами.

Разумеется, мотивы здесь различны.

Для Москвы карабахская тема остается инструментом сохранения влияния на Южном Кавказе. Любая нестабильность между Баку и Ереваном автоматически повышает значение внешнего посредничества и создает возможности для возвращения России к роли ключевого арбитра в регионе.

Для части западных политических структур карабахская тематика стала инструментом давления на Азербайджан через гуманитарную и правозащитную повестку.

Однако независимо от мотивов результат зачастую оказывается схожим: создается впечатление незавершенности вопроса, который с точки зрения международного права уже получил окончательное решение.

Именно в этом контексте следует рассматривать и встречи бывших представителей карабахских сепаратистов со швейцарскими парламентариями, и многочисленные резолюции Европейского парламента, и символические акции, связанные с продвижением сепаратистской повестки за пределами региона.

Показательным примером стала установка копии памятника «Татик-Папик» в российских Ессентуках.

Примечательно, что вокруг этого памятника сегодня сформирован политический миф, мало связанный с его реальной историей.

Скульптура была создана Саркисом Багдасаряном — уроженцем Ходжавендского района Азербайджана и гражданином Азербайджанской ССР. Памятник был установлен в 1967 году за счет государственного бюджета Азербайджана. Сам автор называл композицию «Карабахцы», подразумевая жителей всего исторического Карабаха, а не какой-либо отдельной его части.

Более того, первоначально памятник создавался как первый в мире монумент, посвященный долгожителям. Его появление было связано с широко известной в СССР историей жителя Джебраильского района Ширина Гасанова, чей 150-летний юбилей широко освещался советской прессой. Тем не менее сегодня этот объект все чаще используется как политический символ, связанный исключительно с армянским национальным нарративом.

На этом фоне заслуживает внимания и позиция Президента Азербайджана Ильхама Алиева, озвученная на 8-м саммите Европейского политического сообщества.

В присутствии лидеров европейских государств глава государства открыто заявил, что отдельные европейские институты не помогают мирному процессу, а фактически способствуют сохранению конфронтационной повестки.

Президент отдельно поблагодарил Европейскую комиссию за поддержку мирного процесса, однако подверг критике Европейский парламент и ПАСЕ.

Он напомнил, что после восстановления Азербайджаном своего суверенитета над Карабахом ПАСЕ ввела ограничения против азербайджанской делегации, а Европарламент за последние годы принял четырнадцать резолюций, содержащих критику Азербайджана.

По мнению Баку, подобные шаги не способствуют миру, а создают дополнительное пространство для политических манипуляций вокруг уже решенных вопросов.

Особенность позиции Ильхама Алиева заключается в том, что она озвучивается независимо от состава аудитории и политической конъюнктуры.

Многие лидеры небольших и средних государств предпочитают избегать публичной критики влиятельных международных структур, особенно находясь на европейских площадках. Азербайджанский лидер, напротив, на протяжении последних лет демонстрирует готовность открыто поднимать вопросы, которые Баку считает принципиальными для национальных интересов страны.

После 2020 года и особенно после сентября 2023 года карабахский вопрос перестал быть вопросом контроля над территорией. Сегодня он существует прежде всего как политическая и психологическая категория внутри армянской политики.

Для Баку главным итогом выборов станет не распределение мандатов и не фамилия победителя. Азербайджан готов работать с любой властью, которая признает сложившиеся реалии и откажется от территориальных претензий. Поэтому главным критерием оценки станет политический курс, который получит поддержку армянского общества, и его готовность окончательно перевести карабахский вопрос из категории политических целей в категорию истории.

 

Армения вновь пытается переписать собственную геополитическую биографию. В Ереване делают вид, будто многолетняя зависимость от России - лишь временный исторический эпизод, а настоящее и будущее страны якобы связаны исключительно с США и Европой.

В армянской политике начинается очередной сезон громких признаний в любви Западу, сопровождаемый привычными разговорами о «демократии», «историческом выборе» и «цивилизационном пути».

В этой цепочке последних событий, безусловно, особое место занял визит госсекретаря США Марко Рубио в Ереван.

Армянская власть попыталась превратить его в политический символ нового курса страны. Подписание документов в аэропорту «Звартноц», разговоры о «беспрецедентном уровне отношений», соглашения по редкоземельным металлам, искусственному интеллекту и полупроводникам - вся эта дипломатическая сцена подавалась армянскому обществу как доказательство того, что Армения становится важным партнером США на Южном Кавказе.

Министр иностранных дел Армении Арарат Мирзоян и вовсе заявил, что отношения двух стран вступили в «исторически беспрецедентный этап». На этом фоне особенно показательно звучат заявления Никола Пашиняна о «богатом будущем» Армении, о стране «миллиардов и триллионов», о «Перекрестке мира» и новых возможностях. Дональд Трамп публично похвалил Никола Пашиняна, назвав его «своим другом» и человеком, который делает Армению «богатой и безопасной».

Картина и правда эффектная. Вот только проблема в том, что подобные политические метаморфозы в армянской истории происходят далеко не впервые.

Армянская политическая элита десятилетиями существовала в логике постоянного поиска нового покровителя. Сначала Российская империя, затем СССР, потом Россия как гарант безопасности, экономический донор и фактический спасательный круг для армянской государственности. Теперь настала очередь США и Евросоюза. Причем характерно, что каждый новый геополитический разворот в Ереване сопровождается одной и той же моделью поведения — стремлением максимально использовать прежнего союзника, одновременно демонстративно заигрывая с его оппонентами.

Сегодня эта схема особенно заметна в отношениях с Россией.

Пока армянские власти рассказывают о «европейском выборе», вся базовая инфраструктура армянской экономики продолжает держаться именно на России. Причем речь идет не о символических связях, а о системной зависимости.

Начнем хотя бы с энергетики. Армения получает российский газ по льготным ценам. Москва поставляет республике нефтепродукты на преференциальных условиях. Вице-премьер РФ Алексей Оверчук уже открыто предупредил Ереван: если Армения окончательно двинется в сторону Евросоюза, цены на энергоносители станут «как в ЕС». А это означает совершенно иной уровень тарифов, расходов и нагрузки на экономику.

Причем российская сторона даже не скрывает раздражения. Москва прямо напоминает: все нынешние экономические преимущества Армения получила именно в рамках ЕАЭС.

Цифры говорят сами за себя. По данным, озвученным помощником президента России Юрием Ушаковым, за время членства Армении в ЕАЭС ВВП республики фактически удвоился. Экспорт Армении в страны союза вырос почти в десять раз, импорт — в 4,5 раза. Почти 40 процентов всей внешней торговли Армении сегодня приходится именно на государства ЕАЭС, прежде всего на Россию.

Есть еще армянская энергетическая безопасность, которая без Москвы вообще выглядит крайне туманно. Мецаморская АЭС обеспечивает около трети всей электроэнергии страны. Именно «Росатом» продлевал срок эксплуатации станции — сначала до 2026 года, затем до 2036-го.

Более того, глава «Росатома» Алексей Лихачев недавно заявил, что российская сторона уже предложила Армении целый пакет вариантов по строительству новых атомных мощностей — от модульных реакторов до крупных энергоблоков гигаваттного класса.

Россия продолжает удерживать армянскую энергосистему от стратегического кризиса даже в тот момент, когда армянская власть публично демонстрирует политический дрейф в сторону Запада.
Однако российские специалисты могут в любой момент прекратить эту многолетнюю «благотворительность» по поддержке армянской атомной энергетики. И тогда Ереван очень быстро столкнется с реальностью, в которой поддерживать стабильную работу Мецаморской АЭС без Москвы окажется значительно сложнее и дороже.

Сюда же можно добавить железные дороги, логистику, поставки сырья, топлива, инвестиции, рынок труда и банковские потоки. Даже армянский экспорт в значительной степени завязан на российский рынок. Более того, огромная армянская диаспора в России продолжает оставаться одним из важнейших финансовых источников для самой Армении.

Российские компании занимают важные позиции в армянской горнодобывающей сфере, включая проекты, связанные с добычей меди и золота. Свертывание такой деятельности ударило бы по бюджету, валютным поступлениям и занятости.

Отдельная тема — безопасность.

Несмотря на все нынешние политические маневры Еревана, на территории Армении продолжает находиться российская военная база в Гюмри. Российские пограничники долгие годы обеспечивали охрану армяно-турецкой и армяно-иранской границ. Россия десятилетиями оставалась главным поставщиком вооружений для армянской армии и фактически выступала гарантом существования армянской государственности в наиболее критические периоды ее истории.

Более того, Москва при желании способна не только пересмотреть формат военного присутствия, но и резко усилить военно-политическое давление, включая проведение масштабных учений на базе №102 в Гюмри.

Именно поэтому нынешние попытки армянской власти представить Россию едва ли не главным препятствием на пути «светлого европейского будущего» выглядят как минимум политически цинично.

Тем более что Москва долгое время старалась максимально мягко реагировать на действия Еревана. Даже сейчас Кремль избегает резких шагов.

Пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков прямо заявил, что нынешняя антиеаэсовская риторика в Армении во многом связана с предвыборной кампанией. По его словам, команда Пашиняна считает, что европейская ориентированность «будет импонировать армянам». При этом Песков отдельно подчеркнул: закон о стремлении вступить в ЕС принимала сама Армения, а не Россия создавала эту тему искусственно.

Однако терпение Москвы явно не бесконечно.

Показательно, что армянская сторона уже получила официальное письмо о возможной денонсации соглашений по поставкам российского газа, нефтепродуктов и необработанных алмазов. Официальный представитель МИД РФ Мария Захарова подтвердила: соответствующее уведомление было направлено армянским властям.

Это уже не дипломатические намеки, а прямое предупреждение.

В Москве фактически дают понять: невозможно бесконечно пользоваться всеми преимуществами российского рынка, российских энергоресурсов и российского экономического пространства, одновременно выстраивая политический курс против интересов самой России.

Но в Ереване, судя по всему, решили, что смогут вновь сыграть в старую армянскую игру - получить от России экономику и безопасность, а от Запада - политическую поддержку и красивую геополитическую картинку.

Впрочем, и здесь возникают серьезные вопросы.

Часть армянских экспертов признает: интерес США к Армении сегодня в значительной степени связан вовсе не с «армянской демократией». В армянских СМИ и экспертной среде открыто обсуждается, что Вашингтон рассматривает республику прежде всего через призму Ирана, Южного Кавказа и сдерживания российского влияния.

После визита Марко Рубио армянские аналитики прямо говорили, что проект TRIPP остается для США инструментом закрепления своего присутствия в регионе независимо от дальнейшего развития ситуации вокруг Ирана. Более того, в армянских публикациях звучала мысль о том, что Вашингтон пытается использовать Армению как дополнительный элемент геополитического давления на Москву и Тегеран.

И признание: кроме иранского направления у США в Армении практически нет серьезных стратегических интересов.

Тем не менее, Армения пытается уйти от страны, которая десятилетиями обеспечивала ее экономическую устойчивость, безопасность и энергетику, в пользу государств, рассматривающих ее прежде всего как инструмент в собственной геополитической игре. Фактически – плюнуть в кормящую ее руку.

Причем сам Пашинян прекрасно понимает масштабы зависимости от России. Именно поэтому он одновременно делает диаметрально противоположные заявления. С одной стороны - рассказы о Евросоюзе и «богатом будущем». С другой - уверения, что Армения не собирается выходить из ЕАЭС и продолжит использовать механизмы союза.

Однако проблема в том, что эпоха подобных маневров постепенно заканчивается.

Слишком многое в армянской экономике, энергетике и безопасности до сих пор связано именно с Россией. И слишком мало конкретики пока содержится в красивых западных обещаниях.

В Вашингтоне могут подписывать меморандумы, говорить о «партнерстве» и публиковать фотографии с армянскими политиками. Но газ в армянские дома продолжает идти из России. Армянская АЭС продолжает работать благодаря российским технологиям, и армянская экономика продолжает зарабатывать на рынке ЕАЭС.

Именно поэтому нынешняя армянская политика выглядит не как стратегическая самостоятельность, а как очередная попытка привычного политического маневрирования, то есть предательства - с характерной для армянской элиты верой в то, что прежнего союзника можно бесконечно использовать, одновременно подыскивая нового.

Но тогда Армении придется столкнуться с главным вопросом: что останется у страны, если прежний «кормящий» окончательно уберет руку, а новый так и не захочет брать на себя полную ответственность?

 

Разоблачение бывшего прокурора Международного уголовного суда Луиса Морено Окампо выходит на ту стадию, когда речь идет уже не о скандале — а о вскрытии технологии влияния.

Третья часть видеоматериалов, опубликованных Minval Politika, показывает не просто участие Окампо в ангажированной кампании против Азербайджана, а его попытку перевести эту кампанию на совершенно иной уровень — технологический, системный и, что особенно важно, масштабируемый.

Контекст здесь принципиален. В предыдущих материалах Окампо без особых колебаний признавал свою вовлеченность в антиазербайджанскую повестку. Он говорил о давлении на европейских политиков, о связях в Европейский парламент, упоминал окружение Жозеп Боррель, описывал механизмы продвижения решений через структуры ЕС. Параллельно вскрывалась и финансовая составляющая — сначала армянские источники, затем подключение состоятельной диаспоры, в том числе из России, где фигурировали такие имена, как Самвел Карапетян и Рубен Варданян.

Но третья часть — это уже не про деньги и связи. Это про то, как именно подобные кампании собираются, усиливаются и превращаются в инструмент давления.

В разговоре с неизвестным собеседником Окампо говорит спокойно, почти буднично, как человек, обсуждающий рабочий проект. Он поясняет, что следующим шагом для него является перевод всей этой деятельности на платформу с использованием искусственного интеллекта. Не в теории, а на практике. Он рассказывает, что уже работает с Университетом Сан-Паулу, в частности с физиками, над проектом, связанным с ИИ. При этом подчеркивает, что речь идет о серьезной научной базе — с привлечением ресурсов, вычислительных мощностей и финансирования.

Далее он уточняет: работа не ограничивается академической средой. Он обсуждал эти проекты со своими контактами в технологической сфере, и именно в этом контексте, по его словам, «армянский проект» рассматривается как пилотный. То есть как тестовая модель для отработки инструментов.

Собеседник уточняет: идет ли речь о создании программы, использующей искусственный интеллект? Окампо отвечает утвердительно — без попытки смягчить формулировку или уйти от темы. Более того, он соглашается с тем, что подобные структуры, аналитические центры, консалтинговые платформы для лиц, принимающих решения, существуют давно. Но в его случае речь идет о следующем уровне: интеграции ИИ, науки и политического влияния.

На этом разговор не заканчивается. Окампо, по сути, разворачивает перед собеседником свою концепцию. Он объясняет, что изначально команда пыталась работать с глобальным порядком в целом — моделировать его, анализировать. Затем пришло понимание, что задача слишком сложна, и они сузили фокус — сначала до темы геноцида, а затем до конкретного кейса — «Нагорного Карабаха».

Фактически Окампо описывает Карабах как «учебный полигон». Пилотный проект. Ту самую «кошку», на которой отрабатываются технологии. Что-то вроде пробы пера.

Далее он говорит, что рассматривает эту работу как академический продукт, из которого нужно «извлечь максимум пользы». И под этим «максимумом» понимается не публикация статьи или научный результат, а создание трансграничной компании, которая будет превращать эту информацию в инструмент воздействия.

Окампо прямо заявляет: этот продукт должен доходить до политиков, до СМИ, до социальных сетей, до научного сообщества. Он должен становиться заметным, обсуждаемым, «устоявшимся». Иными словами — он должен превращаться в политическую реальность.

Не верите? Вот вам цитата: «Поэтому я пытаюсь создать трансграничную компанию, которая преобразует производимую нами здесь информацию во что-то, что доходит до политиков, принимающих решения. Она должна достичь основных средств массовой информации, социальных сетей, чтобы стать более заметной. Она также должна дойти до других ученых, чтобы стать солидной, устоявшейся». 

История Окампо выходит далеко за рамки персонального скандала. Перед нами не просто бывший прокурор МУС, который, судя по опубликованным материалам, оказался вовлечен в ангажированную антиазербайджанскую кампанию. Перед нами пример того, как человек с международным статусом, связями, доступом к политикам, медиа и лоббистским кругам пытается придать старой технологии давления новую цифровую оболочку.

Раньше подобные кампании строились понятнее: деньги диаспоры, нужные контакты в европейских институтах, лояльные депутаты, правозащитная риторика, громкие заявления, доклады, резолюции, медийный шум. Теперь к этой схеме добавляется искусственный интеллект — инструмент, способный не только обрабатывать огромные массивы информации, но и упаковывать ее в удобные политические конструкции, усиливать нужные нарративы, масштабировать обвинения и создавать видимость «объективного анализа» там, где на самом деле может быть заранее заданная политическая цель.

И в этом главная опасность. Когда технологии оказываются в руках нечистоплотных лоббистов, политических авантюристов и людей, привыкших работать на заказ, они перестают быть инструментом прогресса. Они превращаются в оружие. Причем оружие более тонкое, чем танки и ракеты: оно бьет по репутации государств, по дипломатическим процессам, по общественному мнению, по решениям международных организаций.

Окампо, если судить по его собственным словам, не просто интересуется ИИ как ученый или эксперт. Он ищет способ превратить собранную по карабахскому кейсу информацию в продукт, который должен дойти до политиков, СМИ, социальных сетей и академической среды. Иными словами, речь идет о производстве управляемой реальности: сначала создается «экспертная» упаковка, затем она попадает в медиа, потом становится аргументом для политиков, а после возвращается в международную повестку уже как якобы установленный факт.

Вот почему фраза о «пилотном армянском проекте» звучит особенно тревожно. Если Южный Кавказ для таких людей — всего лишь учебный полигон, то что будет после успешной обкатки? Где окажется следующий эксперимент — на Балканах, на Ближнем Востоке, в Африке, в Центральной Азии? Какой конфликт можно будет «смоделировать», какую гуманитарную катастрофу — политически сконструировать, какую страну — объявить виновной до всякого расследования?

И тут вопрос уже не только к Окампо. Вопрос — к европейскому политическому сообществу, которое на словах печется о международном праве, региональной безопасности и стабильности на Южном Кавказе, а на деле почему-то предпочитает не замечать персонажей, действующих на стыке лоббизма, политического заказа и технологической манипуляции.

Молчание европейских структур после таких публикаций выглядит не осторожностью, а соучастием через бездействие. Если Брюссель действительно беспокоится о мире между Азербайджаном и Арменией, он обязан реагировать на попытки искусственно разогревать конфликт, создавать токсичную информационную среду и использовать карабахскую тему как лабораторию для будущих кампаний.

Но вместо этого мы видим привычную избирательность: там, где нужно давить на Азербайджан, европейские институты мгновенно находят и слова, и резолюции, и моральный пафос. А там, где надо разобраться с собственными связями, лоббистами и «прикормленными» экспертами, наступает тишина.

В этом и заключается главная политическая суть истории. Окампо опасен не только тем, что участвовал в антиазербайджанской кампании. Он опасен как симптом новой эпохи, в которой международное право, медиа, диаспоральные деньги, искусственный интеллект и политический лоббизм могут соединиться в единую машину давления. Сегодня эта машина работает против Азербайджана. Завтра она может быть запущена против любой страны, любого правительства, любого региона, если заказчик будет достаточно богат, а исполнитель — достаточно беспринципен.

Именно поэтому данные разоблачения требуют не формального комментария, а серьезного политического расследования. Потому что если такие схемы останутся без последствий, это будет означать только одно: мир вступает в эпоху, где конфликты можно не только анализировать, но и конструировать.

Кстати, как сообщили в Minval Politika, на прошлой неделе в Европейский парламент и другие структуры ЕС были направлены запросы о возможных связях Луиса Морено Окампо с европейскими институтами и окружением Жозепа Борреля, а также о проверках по фактам лоббизма и конфликта интересов. Ответа не последовало...

 

 

 

 

 

 

Заявление премьер-министра Армении Никола Пашиняна о «историчности» визита вице-премьера Азербайджана Шахина Мустафаева в Армению звучат как заявление, к которому в регионе привыкли относиться с осторожной долей скепсиса. Южный Кавказ за последние десятилетия видел немало исторических встреч, за которыми следовали паузы, откаты и очередные витки напряженности.

Однако нынешний эпизод, при всей внешней сдержанности, действительно выбивается из привычной логики. Для отношений двух стран, которые десятилетиями находились в состоянии конфликта, сам факт визита азербайджанского чиновника такого уровня на территорию Армении действительно имеет особое значение.

«Думаю, что произошло очень важное событие. Считаю визиты вице-премьеров двух стран историческими на пути к миру и его институционализации. Очень рад, что мы дошли до этого», — заявил Пашинян.

Премьер, говоря о «пути к миру и его институционализации», по сути обозначил ключевую трансформацию происходящего. Мирный процесс между Баку и Ереваном постепенно перестает быть набором политических сигналов и начинает приобретать форму системы. А система, в отличие от разовых договоренностей, обладает инерцией и, при определенных условиях, устойчивостью.

В Агверане состоялось уже 13-е заседание комиссий по делимитации государственной границы под руководством Шахина Мустафаева и Мгера Григоряна. Сам по себе этот факт можно было бы воспринимать как очередной этап затянувшихся переговоров. Но содержание встречи куда важнее ее номера. Стороны согласовали и обменялись проектами инструкций, которые определяют, как именно будет проходить делимитация, от работы экспертных групп до процедур составления карт и публикации материалов. Эти документы в ближайшее время должны быть направлены правительствам для утверждения.

На первый взгляд — сугубо техническая деталь. Но именно такие детали и создают каркас будущих договоренностей. Делимитация является не политической формулой, а сложным, многоэтапным процессом, где каждое действие должно быть формализовано. Без этого любой разговор о границе остается на уровне намерений. С появлением же инструкций появляется и механизм, который способен эти намерения реализовать.

В этом смысле визит Шахина Мустафаева в Армению действительно выходит за рамки символики. Он фиксирует переход к стадии, когда стороны начинают не просто обсуждать границу, а договариваться о том, как именно ее проводить. Причем на взаимной основе: предыдущая встреча проходила в Азербайджане, в Габале, нынешняя — в Армении, следующая вновь должна состояться в Азербайджане. Эта чередуемость сама по себе говорит о формировании рабочего ритма.

Не менее показательно и то, что повестка переговоров постепенно расширяется. В Агверане обсуждались не только вопросы делимитации, но и транзит грузов, а также перспективы торгово-экономического взаимодействия. К обсуждению были подключены представители деловых кругов, что еще недавно выглядело бы как политически преждевременный шаг.

Однако именно экономика часто становится тем фундаментом, на котором выстраиваются более устойчивые отношения. И здесь за последние месяцы уже появились конкретные, пусть и осторожные, примеры. Через территорию Азербайджана в Армению идет транзит зерна и удобрений. По железной дороге, через Азербайджан и Грузию, за пять месяцев было доставлено 23,5 тысячи тонн зерна. Это не символические поставки, а вполне ощутимые объемы, отражающие практическую востребованность таких маршрутов.

Более того, обсуждаются и поставки нефтепродуктов из Азербайджана в Армению. Если еще недавно подобный сценарий казался невозможным с политической точки зрения, то теперь он становится предметом делового обсуждения. Сам факт таких переговоров говорит о том, что стороны начинают рассматривать друг друга не только через призму конфликта, но и как потенциальных экономических партнеров.

Надо сказать, что параллельно с этим формируется и менее заметный, но не менее важный слой взаимодействия — контакты между обществами. Недавно, 11 апреля, в Габале в рамках инициативы «Мост мира» прошел очередной круглый стол с участием представителей гражданского общества двух стран. В нем участвовали эксперты, журналисты, представители общественных организаций. Обсуждались вопросы безопасности, мирного процесса и ожиданий обществ.

Отдельного внимания заслуживает сама логистика этой встречи: армянская делегация пересекла границу по официально демаркированному участку, прошла пограничный и паспортный контроль. Этот эпизод, возможно, не столь громкий, как заявления политиков, но он символизирует изменение практики: от исключений к норме.

На этом фоне и слова Пашиняна приобретают иной смысл. Его акцент на «институционализации» мира — это попытка перевести процесс из политической плоскости в управляемую систему. В этой системе визиты вице-премьеров, работа комиссий, экономические контакты и диалог гражданских обществ становятся элементами единой конструкции.

При этом важно учитывать, что речь идет о процессе, который остается крайне чувствительным. Пашинян сам косвенно указал на это, комментируя вопросы конфиденциальности вокруг визита Мустафаева. По его словам, стороны согласовывают даже время публикации информации, исходя из соображений безопасности. Это означает, что доверие, хотя и растет, все еще требует осторожного обращения.

Кроме того, на динамику отношений продолжает влиять внутренний политический контекст, прежде всего в Армении. Предстоящие парламентские выборы 7 июня становятся важным рубежом. Именно после них станет понятнее, сохранится ли нынешний курс на постепенную нормализацию или процесс столкнется с новыми ограничениями.

Тем не менее уже сейчас можно говорить о качественном сдвиге. Если раньше мирный процесс между Азербайджаном и Арменией воспринимался как череда попыток договориться, то теперь он начинает выглядеть как последовательная работа по созданию механизмов взаимодействия. И визит Шахина Мустафаева в Армению — один из наиболее наглядных элементов этой новой реальности.

Историчность этого визита, таким образом, заключается не в его уникальности, а в том, что он может стать частью будущей нормы. И если этот процесс удастся закрепить, то именно такие «рабочие» встречи со временем и будут восприниматься как отправная точка для перехода от конфликта к устойчивому сосуществованию.

 

Предвыборная жизнь в Армении, как выясняется, все больше напоминает сборник «героических» новелл — с драмой, легендами и, увы, весьма банальным финалом.

Арестованный по делу о попытке подкупа избирателей сторонник партии «Сильная Армения» Артур Аванесян (в миру - Кандаз) объявил голодовку, протестуя против своего задержания. Его соратники уже поспешили назвать уголовное преследование «политическим», а самого фигуранта — «прославленным разведчиком» с тридцатилетним боевым опытом. 

Кстати, на этом фоне вице-спикер парламента Армении Рубен Рубинян уже выступил с жестким предупреждением: все, кто получил предвыборные взятки, как внутри страны, так и за ее пределами, будут задержаны, в том числе прямо в аэропорту «Звартноц». По его словам, спецслужбы уже отслеживают подобные схемы, и избежать ответственности не получится.

Но вернемся к героическому «герою».

Аванесян, которого в армянских СМИ любят называть «героем» и «разведчиком», «героически» служил в вооруженных формированиях карабахских сепаратистов, и это тот самый опыт, который сегодня преподносят как боевую доблесть и аргумент в его защиту. Как выясняется, Аванесян решил войти в парламентскую кампанию не через идеи, программы или хотя бы внятную политическую повестку, а старым, проверенным способом — попыткой скупки голосов. Причем не ради личных амбиций, а в интересах своего босса, который уже находится в заключении. Видимо, решил, что одному там скучно — теперь будет веселее вдвоем.

И вот этот человек, по данным открытых источников, отвечает в партии за безопасность. Да-да, именно за безопасность. То есть за порядок, контроль и, в идеале, законность процессов. Впрочем, если судить по предъявленным обвинениям, с последним как-то не задалось. Особый шарм ситуации придают легенды, которыми оброс образ «героя». 

По публикациям армянских тг-каналов, тут и тайные разведрейды, и невероятная стойкость, и даже почти кинематографическая сцена со свинарником, где, если верить некоторым рассказам, Аванесян якобы лишился носа, героически не издав ни звука, чтобы не выдать группу. Правда, остается загадкой, откуда на «линии фронта» взялись свиньи, но, как говорится, не будем портить легенду деталями.

Есть и более приземленная версия — куда менее эпическая, но зато куда более правдоподобная: в детстве будущий «координатор безопасности» решил выяснить отношения с бродячей собакой. Итог схватки, судя по внешности, оказался не в его пользу. В этой версии, по крайней мере, не приходится объяснять появление свиней в зоне боевых действий.

И вот здесь вопрос уже не к Аванесяну, а к тем, кто доверил ему столь деликатную сферу, как партийная безопасность. Потому что если безопасность обеспечивается методами, больше напоминающими теневые схемы, то это уже не защита, а криминальные схемы. 

Финал этой истории куда показательнее любых громких слов. Потому что за всеми этими «легендами», «разведчиками» и «героизмом» стоит вполне конкретная реальность: человек, обвиняемый в попытке подкупа избирателей, является соратником Самвела Карапетяна. И это, пожалуй, лучше любой агитации демонстрирует, на каких кадрах строится вся эта политическая конструкция.

Когда «героями» объявляют людей с таким бэкграундом, вопрос уже не в их биографиях — вопрос в тех, кто делает на них ставку.

В Ереване очередная годовщина так называемого «геноцида армян» вновь стала не только поводом для траурных мероприятий, но и демонстрацией политически заряженной уличной мобилизации. На факельном шествии, организованном при участии представителей националистического движения АРФ «Дашнакцутюн», был сожжен государственный флаг Турции. В колонне присутствовали священнослужители, среди участников - представители блока «Армения» и других политических сил.

Сам по себе подобный жест выходит за рамки символического протеста. Сожжение государственного флага является актом, который в любой международной практике трактуется как демонстративное обострение. Тем более, когда он происходит в рамках заранее организованного массового мероприятия в центре столицы и при фактическом попустительстве правоохранительных органов. Попытки впоследствии объяснить произошедшее «эмоциями молодежи» выглядят, мягко говоря, неубедительно.

Показательно, что представитель Верховного органа «Дашнакцутюн» Ишхан Сагателян поспешил дистанцировать партию от инцидента, заявив, что решение о сожжении флага принимается самими участниками. Однако подобная логика снимает ответственность с организаторов лишь формально. Массовые акции такого масштаба не возникают стихийно,  они формируют повестку и задают тон, в котором подобные действия становятся допустимыми.

Тем более, что речь идет не о единичном эпизоде. В прошлом году на аналогичном шествии были сожжены флаги не только Турции, но и Азербайджана. Тогда это также объяснялось «настроениями участников». В нынешнем году азербайджанский флаг не тронули: по версии организаторов, из-за фокуса акции на «исторической ответственности Турции». Возникает вопрос: означает ли это, что прежние действия были признаны избыточными, или же речь идет лишь о корректировке тактики?

Реакция официального Азербайджан последовала незамедлительно. Министерство иностранных дел осудило произошедшее, подчеркнув, что армянские власти обязаны были предотвратить подобные проявления, являющиеся, по сути, выражением укоренившейся этнической ненависти. В ведомстве также указали на недопустимость прикрытия подобных акций ссылками на свободу собраний и выражения мнений.

В Армении, впрочем, реакция оказалась двойственной. Премьер-министр Никол Пашинян через своего пресс-секретаря Назели Багдасарян осудил сожжение флага, назвав его провокационным и безответственным шагом, способным спровоцировать напряженность. Однако подобные заявления уже звучали и ранее - без последующих правовых последствий. Ни в прошлом году, ни сейчас информация о привлечении виновных к ответственности не появлялась.

Этот разрыв между риторикой и практикой формирует устойчивое ощущение допустимости подобных действий. И именно в этом заключается ключевая проблема: радикальная символика становится частью публичного пространства, не встречая институционального сопротивления.

На этом фоне обращает на себя внимание реакция турецких медиа. Несмотря на очевидную чувствительность темы, а флаг в турецком общественном восприятии является одним из ключевых символов государственности, произошедшее в Ереване не получило заметного резонанса. Для медиаполя Турция, которое, как правило, оперативно и жестко реагирует даже на менее значимые эпизоды, связанные с Азербайджаном, подобная сдержанность выглядит нетипичной.

Такое молчание неизбежно порождает вопросы. Внутри самой Турции традиционно существует круг политических и общественных сил, выступающих за нормализацию отношений с Арменией вне привязки к азербайджанскому треку. Эти группы последовательно продвигают идею «разведения» азербайджано-армянской и турецко-армянской повесток, рассматривая их как независимые процессы.

Азербайджанское общество хорошо осведомлено о наличии подобных подходов. Речь идет не о маргинальных инициативах, а о вполне оформленной линии, которая периодически проявляется как в экспертной среде, так и в медиапространстве. Именно в этой логике можно рассматривать и нынешнюю информационную тишину вокруг инцидента в Ереване.

Однако на уровне государственной политики Турции эта линия не является доминирующей. Президент Реджеп Тайип Эрдоган последовательно исходит из принципа взаимосвязанности процессов в регионе. В его трактовке нормализация турецко-армянских отношений невозможна в отрыве от урегулирования между Азербайджаном и Арменией.

Именно эта позиция легла в основу текущей конфигурации турецкой внешней политики. Анкара, с одной стороны, демонстрирует готовность к диалогу, с другой — жестко увязывает его с параметрами региональной безопасности и постконфликтного урегулирования.

В этом контексте показательной стала и недавняя встреча лидеров Турции и Азербайджана на форуме в Анталье. Подобные контакты не носят формального характера: они фиксируют высокий уровень координации и стратегическую синхронизацию позиций двух стран.

Фактор личных отношений между лидерами здесь играет не декоративную, а системообразующую роль. Политическое взаимодействие Азербайджана и Турции опирается не только на институциональные механизмы, но и на устойчивую модель союзничества, в которой вопросы региональной безопасности рассматриваются в единой логике.

В этой связи эпизоды вроде сожжения флага в Ереване выходят за рамки локальных инцидентов. Они становятся индикатором более глубинных процессов - прежде всего, того, насколько декларируемый курс на нормализацию в регионе подкрепляется реальными действиями на уровне общества и политических структур.

 

Решение Европейского союза направить в Армению новую гражданскую миссию и «группу быстрого реагирования» накануне парламентских выборов выводит тему «гибридных угроз» в практическую плоскость. Инициатива уже одобрена на уровне министров иностранных дел ЕС и предполагает не краткосрочную поддержку, а системное присутствие в стране, оформленное институционально и финансово.

Верховный представитель ЕС по иностранным делам и политике безопасности Кая Каллас заявила, что речь идет о защите избирательного процесса и укреплении устойчивости Армении к внешнему вмешательству. При этом она отдельно подчеркнула, что нормализация отношений между Азербайджаном и Арменией остается для ЕС приоритетом. Таким образом, миссия изначально встроена не только во внутренний политический контекст Армении, но и в более широкий региональный расчет.

Согласно утвержденным параметрам, «Партнерская миссия Европейского союза в Республике Армения» будет действовать в течение двух лет. Ее задачи включают стратегическое консультирование, поддержку профильных государственных структур, участие в формировании политики безопасности, а также разработку механизмов реагирования на кризисные ситуации. Особый акцент сделан на противодействии «гибридным угрозам» — выявлении информационных манипуляций, кибератак, отслеживании финансовых потоков и анализе каналов внешнего влияния.

Фактически речь идет о внедрении европейских методологий управления безопасностью в армянскую государственную систему. Это уже не наблюдение и не мониторинг, а участие в формировании самой логики функционирования институтов.

Важно и то, что речь идет не о новой точке входа.

С 2023 года в Армении уже действует миссия ЕС, патрулирующая приграничные районы с Азербайджаном. Ее мандат носил ограниченный характер, однако нынешнее решение качественно расширяет присутствие Евросоюза — как по глубине, так и по масштабу задач.

При этом инициатива не была навязана извне. Как сообщало Радио Свобода, министр иностранных дел Арарат Мирзоян направлял в Брюссель официальный запрос о направлении такой миссии. В документе речь шла о необходимости противодействия внешнему вмешательству в парламентские выборы, включая дезинформацию и политическое влияние. Параллельно обсуждалось выделение Армении до 12–15 миллионов евро на эти цели, что придает инициативе не только политический, но и финансово-операционный характер.

Таким образом, «гибридные угрозы» изначально заданы как рамка, в которой Армения воспринимает внешнее давление — прежде всего как вмешательство во внутренние политические процессы. В официальной риторике основной акцент делается на российском факторе, который рассматривается как ключевой источник подобных рисков.

Однако такая трактовка неизбежно сужает реальную картину. Если рассматривать происходящее шире, становится очевидно: внешнее воздействие не ограничивается информационным пространством. Оно проявляется в политических решениях, дипломатических шагах и формировании международной повестки, способной напрямую влиять на региональную динамику.

И именно в этот момент возникает ключевой диссонанс. На фоне заявлений о защите от вмешательства в европейском политическом поле активизируются инициативы, которые сами по себе оказывают серьезное влияние на ситуацию вокруг Армении.

Речь идет о возвращении карабахской темы в международный дискурс. Вопрос, который после 2023 года считался закрытым, вновь начинает звучать — причем не на уровне отдельных заявлений, а в парламентских документах.

Парламенты Бельгии и Нидерландов приняли резолюции, в которых, зачем-то, поднимаются темы «возвращения карабахских армян», международных гарантий и пересмотра параметров урегулирования. Эти решения совпадают по времени с активизацией контактов между Баку и Ереваном, что придает им дополнительное политическое значение.

Реакция Азербайджана была быстрой и жесткой. В Министерство иностранных дел Азербайджана были вызваны послы Бельгии и Нидерландов. Баку прямо указал, что подобные действия подрывают суверенитет страны и наносят ущерб мирному процессу. Парламент Азербайджана в своем заявлении подчеркнул, что такие шаги поощряют реваншистские силы и создают риски дестабилизации.

При этом подобные инициативы не являются случайными. Значительную роль в их продвижении играют структуры вроде Европейского парламента, а также политические круги в ряде стран ЕС. Ключевым государственным актором здесь остается Франция, последовательно продвигающая линию, которая выходит за рамки нейтрального посредничества.

На этом фоне особое значение приобретает намеченный на май визит в Армению президента Франции Эмманюэля Макрона. Его тайминг — в разгар избирательной кампании — превращает визит в фактор политического воздействия, способный повлиять на внутреннюю повестку.

Параллельно внутри самой Армении звучат сигналы противоположного характера.

Премьер-министр Никол Пашинян заявил о необходимости закрыть карабахскую тему ради достижения мира.Тем самым формируется явное противоречие между внутренней линией Еревана и внешними политическими импульсами.

Именно это противоречие становится ключевым. С одной стороны мы наблюдаем курс на нормализацию. С другой — действия, возвращающие в повестку конфликтные темы.

В этой логике сам термин «гибридные угрозы» требует переосмысления. Если исходить из его базового содержания, под него подпадают не только кибератаки, но и парламентские резолюции, дипломатические сигналы и формирование выгодной кому-то повестки.

А потому итоговая картина оказывается гораздо сложнее, чем это следует из официальных формулировок.

Речь идет не просто о защите избирательного процесса, а о борьбе за направление развития страны и региона в целом. В этих условиях ключевым становится вопрос не только о том, кто и как влияет на Армению, но и о том, какие именно последствия это влияние будет иметь — для мирного процесса, для региональной стабильности и для самой армянской государственности.

 

Война больше не начинается с артиллерийской канонады. Она начинается с тихого гула. С едва различимого звука, который сначала кажется фоном, а потом становится приговором. Дрон. Маленький, почти игрушечный аппарат, который за последние годы перевернул саму логику войны — и сделал это стремительно, без оглядки на привычные военные доктрины.

Современная война окончательно стала технологической. Противостояние между Ираном и США–Израилем, война России и Украины — это уже не классические конфликты с фронтом в привычном понимании. Это многослойные, цифровые войны, где решающим фактором становится способность обнаружить цель, передать данные и нанести точный удар быстрее противника.

Но в полной мере эта логика стала очевидна лишь в последние годы.

В Украине она доведена до предела. Масштаб применения беспилотников здесь беспрецедентен: речь идет о миллионах единиц. FPV-дроны, которые еще недавно считались экспериментом, сегодня стали массовым расходным материалом. По оценкам западных аналитиков, именно они обеспечивают до 70–80% поражений на отдельных участках фронта.

Фронт перестал быть линией, он стал средой, насыщенной дронами.

Причем речь идет не только о воздухе. Морские беспилотники атакуют корабли, наземные платформы выполняют разведку, а в небе идут настоящие «охоты» дронов друг на друга. Появился новый уровень войны — борьба беспилотников между собой.

Это уже не просто изменение тактики, а смена эпохи.

Но чтобы понять, как возникла эта реальность, необходимо вернуться к точке, где все это впервые было показано системно.

Вторая Карабахская война в 2020 году стала моментом, когда дрон впервые перестал быть «глазом» и стал «мечом». Азербайджан не просто применил беспилотники, он встроил их в саму ткань боевых действий. Это был системный подход, который до этого существовал скорее в теории.

Разведывательные аппараты круглосуточно находились в воздухе, фиксируя передвижения техники. Как только цель обнаруживалась, данные передавались в режиме реального времени. Дальше включалась ударная компонента — либо высокоточные боеприпасы, либо барражирующие дроны. В результате противник терял технику еще до того, как успевал ее развернуть.

Один из самых показательных примеров — подавление армянской ПВО в первые недели войны: аналитики CSIS и IISS отмечали, что крупные системы вроде С-300 оказались уязвимы для азербайджанских барражирующих боеприпасов, а удары по танкам, артиллерии и тяжелой технике позволили Баку быстро продвинуться на южном направлении. RUSI в октябре 2020 года писал, что именно парк турецких и израильских дронов нанес серьезный урон бронетехнике, средствам ПВО и тяжелому вооружению противника, сопровождая возвращение территорий.

В ходе операции ключевую роль играли Bayraktar TB2, которые последовательно выводили из строя зенитно-ракетные комплексы и бронетехнику противника. Параллельно Harop и SkyStriker наносили удары по радиолокационным станциям и командным пунктам, тогда как разведывательные беспилотники обеспечивали непрерывную передачу координат для точного наведения и корректировки огня.

Именно эта модель — разведка, мгновенная передача данных и точечный удар — и стала тем шаблоном, который начали копировать.

Мир увидел кадры, ставшие символом новой войны: колонны бронетехники, уничтожаемые ударами сверху; позиции, которые «снимаются» как на экране видеоигры и через секунду исчезают. Это был эффект не только военный, но и психологический. Фронт начал разрушаться еще до прямого столкновения.

Однако ключевой момент заключался не в самих дронах, а в их интеграции. Азербайджан фактически создал единый контур: разведка — анализ — удар. Причем этот цикл был максимально ускорен. Время от обнаружения цели до ее уничтожения сокращалось до минут, а иногда и секунд. Это и стало главным прорывом.

Если раньше война требовала сложной координации между родами войск, то теперь значительная часть этих процессов автоматизировалась. Дрон стал связующим звеном между разведкой и огнем. И именно эта связка обеспечила тот эффект, который сегодня пытаются воспроизвести армии по всему миру.

После Карабаха этот опыт начали изучать буквально все. Но по-настоящему он «взорвался» в Украине.

Если Азербайджан показал модель, то Украина превратила ее в индустрию, доведя до предела массовость и скорость применения беспилотников. Производство FPV-дронов поставлено на поток, формируются целые бригады операторов, создаются специальные подразделения, где основной задачей становится управление беспилотниками.

Можно вспомнить ситуацию, сложившуюся на Авдеевском направлении в 2023–2024 годах. Именно там FPV-дроны начали массово использоваться не как вспомогательное средство, а как основной инструмент поражения. Российские и украинские подразделения фактически вели «охоту» друг на друга в режиме реального времени: колонны техники, бронемашины и даже отдельные группы пехоты уничтожались точечными ударами дронов еще на подступах к линии боевых действий.

Не менее показателен и морской театр. Украинские морские беспилотники фактически изменили баланс сил в Черном море: атаки на корабли и инфраструктуру вынудили российский флот ограничить активность и отойти от ряда позиций.

Если Азербайджан показал модель, а Украина превратила ее в индустрию, то Израиль продемонстрировал третий уровень — интеграцию беспилотников в сложные высокоточные операции, где дрон становится частью многоуровневого удара, а не отдельным инструментом.

Это пространство стало насыщено дронами: в воздухе, на земле и на воде.

Именно здесь появляется новое понятие — «война дронов». Это не метафора, а фактическое описание реальности. Дроны не только наносят удары, но и ведут борьбу друг с другом. Появляются перехватчики, системы подавления, «охота» на операторов.

Фактически формируется новая экосистема боя.

Причем развитие идет сразу по нескольким направлениям.

Первое — удешевление. Дрон стоимостью в несколько сотен долларов способен уничтожить технику стоимостью в миллионы. Это полностью меняет экономику войны.

Второе — массовость. Если раньше высокоточное оружие было штучным, то теперь оно производится тысячами и миллионами.

Третье — автономность. Уже сегодня ведутся разработки «роев» дронов, способных действовать координированно, без прямого участия человека.

И на этом фоне становится очевидно: Азербайджан оказался не просто участником одного конфликта, а фактически пионером новой военной парадигмы.

Важно подчеркнуть, что речь идет не только о тактике, но и о стратегии. Азербайджан продемонстрировал, что даже ограниченные ресурсы могут быть компенсированы за счет технологического превосходства и грамотной интеграции систем. А это изменило баланс сил.

Надо сказать, что сегодня даже крупные армии вынуждены адаптироваться. США, страны НАТО, Китай, Турция — все активно инвестируют в беспилотные технологии. Открываются новые предприятия, создаются программы подготовки операторов, меняются военные доктрины.

Показательно, что выводы из этих войн делают не только страны, находящиеся на линии огня. Казахстан, к примеру, уже открыто заявляет о намерении закупить новые беспилотники, авиационную технику и средства ПВО.

Сам по себе этот факт говорит о многом: после Карабаха даже государства, не ведущие полномасштабной войны, понимают, что армия без современных беспилотных систем и без защиты от них рискует оказаться в прошлом. Иначе говоря, дроны изменили не только фронт, они изменили само представление государств о том, как должна выглядеть современная оборона. И в этой логике дрон становится идеальным инструментом: он дешев, точен, массов и относительно безопасен для оператора.

Именно поэтому опыт Азербайджана будет изучаться еще долгие годы. Потому что он стал первым масштабным доказательством того, что война может быть другой — быстрой, технологичной и системной.

А все, что произошло после, в Украине, на Ближнем Востоке и в других регионах, лишь подтвердило этот вывод.

Мир вступил в эпоху, где небо больше не принадлежит пилотам — оно принадлежит тем, кто управляет дронами.

 

 

Похороны фашиста Зория Балаяна стали не просто эпизодом из армянской общественной жизни и не дежурным прощанием с престарелым публицистом, чья биография давно превратилась в смесь националистического мифа, политической провокации и откровенной азербайджанофобии. Эта церемония неожиданно, а может и вполне закономерно, высветила куда более серьезную вещь: старые политические инстинкты Москвы на Южном Кавказе никуда не исчезли. И присутствие на похоронах посла России в Армении Сергея Копыркина — не деталь протокола, не «человеческий жест», не случайная формальность, а политический знак, который считывается предельно ясно.

Посол не ходит на подобные церемонии по велению души. Он не частное лицо, не сосед по лестничной клетке, не литературный поклонник и не пожилой знакомый семьи, заглянувший выразить соболезнования. Посол — это всегда государство в костюме, при галстуке и с дипломатической выправкой. Он представляет не себя, а линию. Не эмоцию, а смысл. Не личную симпатию, а политически допустимый жест. Тем более когда речь идет не о рядовом персонаже, а о человеке, который для Азербайджана давно стал одним из самых мрачных символов армянского сепаратизма.

Именно поэтому участие Копыркина в церемонии прощания с Балаяном приобретает значение, выходящее далеко за рамки траурного ритуала. Москва, конечно же, знает, кого именно пришел проводить ее посол. Сказать, будто в России не знакомы с биографией Балаяна, с его ролью в карабахском движении, с его текстами, с его агрессивной риторикой, с его многолетней деятельностью по идеологическому обоснованию армянского экспансионизма, означало бы прикинуться идиотами. А в российской дипломатии идиотов, как правило, не держат. Следовательно, проблема не в неведении. Проблема в другом: Москва все знает и все равно считает приемлемым публично отдать дань уважения именно такой фигуре.

А фигура эта более чем красноречивая.

Балаян не был просто писателем, которого в старости решили проводить как «человека культуры». Он был одним из тех, кто десятилетиями превращал слово в оружие. Кто облекал территориальные притязания в форму публицистики. Кто отравлял сознание поколений мифами о «древних армянских землях», о «чужом Карабахе», о врагах, подлежащих вытеснению, расчеловечиванию и, в конечном счете, уничтожению. Его «Очаг» был не литературным капризом стареющего автора, а идеологическим манифестом, пропитанным армянским национализмом, территориальным ревизионизмом и ненавистью к тюркам и азербайджанцам. Позже он стал одним из лидеров движения «Миацум», участвовал в создании сепаратистской конструкции на оккупированных территориях Азербайджана, выступал как пропагандист, вдохновитель и один из символов той политической линии, которая вела не к «самоопределению», а к крови, этническим чисткам, изгнанию людей из родных домов и многолетней оккупации.

И вот именно к гробу такого человека приходит российский посол.

Можно, конечно, пытаться сделать вид, будто это ничего не значит. Мол, дипломатия требует присутствовать на похоронах заметных фигур принимающей страны. Но дипломатия как раз тем и интересна, что в ней не существует бессодержательных жестов. И когда представитель России появляется на церемонии прощания с человеком, который в азербайджанской исторической памяти прочно связан с идеологией конфликта, убийствами мирных людей, агрессивным сепаратизмом и политическим фашизмом, это означает, что в Москве как минимум не считают нужным дистанцироваться от этого наследия.

А дальше начинается самое интересное. Потому что вопрос уже не только в Балаяне. Вопрос в самой России. В том, почему Москва снова и снова выдает такие сигналы. Почему, говоря о мире, стабильности, балансе и посредничестве, она при этом бережно сохраняет символические связи с теми, кто этот мир уничтожал, эту стабильность взрывал, а баланс превращал в инструмент давления.

Почему в российской политической культуре до сих пор так легко находятся теплые слова, уважительные интонации, дипломатические поклоны и почти нежное мемориальное сопровождение для фигур, которые для Азербайджана олицетворяют трагедию, кровь и разрушение?

Ответ, по всей видимости, неприятен, но прост. Потому что для России тема Карабаха до конца не закрыта. Не в юридическом смысле, не в формальном, не на уровне официальных формулировок, а на уровне политического подсознания, имперского инстинкта и геополитической привычки. Москва может сколько угодно произносить правильные слова о новых реалиях, о постконфликтном этапе, о транспортных проектах и региональном взаимодействии, но ее поведенческие рефлексы выдают то, что в глубине этой системы Карабах по-прежнему рассматривается не как окончательно решенный вопрос, а как потенциальный рычаг, как нерв, как незажившая ткань, на которую при необходимости можно снова нажать.

И поэтому фигуры вроде Балаяна для этой системы не чужие. Да, они грубые, токсичные, одиозные. Да, они несут на себе клеймо идеологов войны. Но одновременно они принадлежат к тому историческому архиву, через который Россия десятилетиями работала с регионом: поддерживая напряжение, играя на противоречиях, манипулируя страхами, подкармливая мифы, создавая зависимость от собственной роли «арбитра». В этом смысле Балаян действительно из разряда тех самых «сукиных сынов», которые слишком удобны, чтобы от них отказываться даже после смерти.

Потому и поведение российских медиа выглядит не случайностью, а продолжением той же логики.

Вспомним, как ТАСС, сообщая о смерти Балаяна, выдал гладкую, почти стерильную формулу: писатель, публицист, общественно-политический деятель, активный участник карабахского движения. Как будто речь идет о заслуженном ветеране общественной мысли, а не о человеке, чье имя для азербайджанцев связано с одной из самых страшных страниц новейшей истории. Это и есть политика памяти в действии: биографию можно причесать, облагородить, литературно отполировать, а кровь, ненависть, разжигание и идейное соучастие в преступлениях — вынести за скобки, прикрыть эвфемизмом, заменить нейтральным оборотом.

На том же нерве работает и эпитафия (или развесистый некролог) «Литературной газеты», где Балаян предстает едва ли не образцом достойной жизни. И тут уже остается только поражаться не столько бесстыдству, сколько удивительной нравственной глухоте. Люди слова, редакторы, литературные авторитеты, наследники большой советской журналистской и писательской школы, словно бы дружно решили не заметить, кому именно они выписывают посмертный венок из высоких слов.

Талантливый? Возможно. Плодовитый? Несомненно. Влиятельный? Безусловно. Но с каких пор талант отменяет ответственность за яд, который человек в течение десятилетий вливал в общественное сознание? И с каких пор в русской литературной среде оказалось допустимым ставить на пьедестал деятеля, для которого слово стало прислугой политической вражды?

Более того, в воспоминаниях замглавного редактора Леонида Колпакова находится место даже для уютной, почти гастрономической детали — «вкуснейшего карабахского вина». Спасибо, что не «арцахского». Хотя, судя по общей интонации, до этого тоже было недалеко.

Но настоящий апофеоз — финал. «Долгая жизнь достойного и талантливого человека». «Долгая жизнь» автоматически означает «достойную»?

Люди, профессионально работающие со словом, действительно не понимают, что такое «достойная жизнь»? Или понимают, но сознательно подменяют смыслы? Или, что еще хуже, вся «героическая» часть биографии Балаяна — та, что связана с идеологией ненависти, с поддержкой сепаратизма, с оправданием насилия — просто не вписывается в их картину мира и потому аккуратно выносится за скобки?

Если бы подобный текст появился где-нибудь на «Дожде», это, возможно, не вызвало бы удивления. Там уже давно научились сопереживать фигурам, мягко говоря, неоднозначным — вспомним хотя бы, как трогательно переживали за судьбу Рубена Варданяна. Но «Литературная газета» — это все-таки другое. Это традиция. Это школа. Это ответственность за слово. А слово должно не сглаживать, а называть вещи своими именами.

Но, судя по всему, эта линия в российском культурном и политическом пространстве сегодня размыта.

И в этом, пожалуй, главная проблема. Россия не просто не закрыла для себя тему Карабаха. Она, похоже, не хочет до конца признать, что эпоха тех людей, тех идеологий и тех политических комбинаций завершилась. Для Баку территориальная целостность восстановлена, историческая справедливость в значительной мере возвращена, а сепаратистский проект отправлен на свалку. Для Москвы же, судя по подобным жестам, карабахская драма остается частью незавершенного внутреннего сюжета — болезненного, привычного и потому не отпускаемого. Как старый инструмент, который вроде бы уже не лежит на столе, но все еще хранится в ящике: вдруг пригодится.

Россия провожает автора современного армянского фашизма с подчеркнутым уважением. Какие именно рычаги связывали Балаяна с политическими и силовыми кругами России — история предпочитает не уточнять, но догадаться несложно: его идеи во многом легли в основу постсоветской схемы «разделяй и властвуй» на Южном Кавказе. И сегодня Москва, уже не скрывая своих подходов, сопровождает в последний путь человека, который стал одним из идеологических винтиков системы управления умами армянского общества конца 80-х годов. Эпохой, в которой Карабах был не землей, не судьбой людей, не болью изгнанников и не кладбищем мирных жителей, а шахматной клеткой большой игры.

Поэтому история с похоронами Балаяна — это вовсе не про мертвого старика. Это про живую политическую привычку. Про нежелание расставаться с конфликтным наследием. Про стремление оставить приоткрытой дверь туда, куда история уже велела поставить печать и замок. И если кто-то в Москве надеется, что подобные сигналы в Баку не считываются, то это либо самообман, либо высокомерие. Считываются. И очень хорошо.

Потому что в дипломатии иногда достаточно просто прийти. А все остальное за тебя уже скажет сама история.

«Ох пап джан, ты отправился прямо к Богу в пасхальное воскресенье. Пусть твоя душа свободно и мирно парит в небе, как орел», - написал сын Балаяна в Facebook.

Не волнуйся, отпрыск,  наверху разберутся без лишних сантиментов, кого и куда. И быстро определят, кем он в итоге останется: орлом или канализационной крысой.

Визит премьер-министра Армении Никола Пашиняна в Москву не сходит с новостных лент уже несколько дней. Его не затмила даже смерть одного из идеологов карабахского сепаратизма — Зория Балаяна. Фигура, которая десятилетиями подпитывала реваншистскую риторику, ушла, но сама эта риторика, как выясняется, никуда не делась — лишь сменила носителей и формы.

Казалось бы, поездка в первопрестольную должна была остаться в рамках протокольной дипломатии — обмен репликами, осторожные формулировки, привычные реверансы. Однако на практике она запустила цепную реакцию, которая вывела на поверхность старые противоречия, внутренние страхи и политические расчеты. И если сам визит постепенно уходил с первых полос, то его последствия — напротив, начали набирать обороты.

Одним из наиболее показательных эпизодов стала неожиданная активизация Самвела Шахраманяна — последнего главы ликвидированного сепаратистского режима в Карабахе. Его заявления, сделанные в Ереване, выглядели не столько личной позицией, сколько элементом более широкой политической игры. Слишком точно они легли в нерв внутриполитической повестки Армении — за несколько месяцев до выборов.

Шахраманян обвинил действующие власти в «утрате Карабаха», фактически переложив ответственность за итоги 2020 года на руководство страны. При этом он попытался перехватить инициативу в вопросе «возвращения», заявив, что карабахские армяне вправе поднимать этот вопрос на международных площадках. Параллельно прозвучали утверждения о якобы «угрозе» территории Армении и накоплении азербайджанских сил — тезисы, которые не выдерживают проверки фактами, но хорошо ложатся в риторику реваншистских кругов.

Важно другое: сам факт появления Шахраманяна в публичном поле. Человека, который формально объявил о «роспуске» сепаратистского образования, но фактически продолжает политическую активность. Его нынешняя риторика — это попытка не столько переписать прошлое, сколько сформировать повестку будущего, где тема Карабаха вновь становится инструментом мобилизации.

Реакция армянских властей последовала быстро и, что примечательно, в довольно жесткой форме. Спикер парламента Ален Симонян фактически поставил под сомнение легитимность Шахраманяна как политической фигуры, задав вопрос, почему он находится на свободе в Ереване, в то время как другие бывшие лидеры сепаратистов содержатся под стражей в Баку. Риторика была предельно прямолинейной: «пусть знает свое место». Подобный тон однозначно подчеркивает степень раздражения внутри правящей команды.

Интересно, что в этой точке неожиданно возникло редкое совпадение позиций. Призывы к жесткой реакции на деятельность Шахраманяна прозвучали и со стороны азербайджанских экспертов. В частности, председатель партии «Azad Vətən» Акиф Наги назвал его «инструментом» и «марионеткой», действующей по внешнему заказу, и подчеркнул необходимость правовых мер против подобных фигур как фактора дестабилизации.

Но давайте совершим небольшую ретроспективу.

В ходе переговоров президент России Владимир Путин вновь затронул карабахскую тему, назвав ее «чувствительным вопросом». Сам по себе этот тезис не нов, однако его появление в нынешнем контексте выглядит симптоматичным. Карабахский кейс, который после 2020 и 2023 годов окончательно вышел из зоны внешнего арбитража, вновь возвращается в риторику — пусть и в завуалированной форме.

Еще более показательной стала последующая позиция Кремля. Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков заявил, что Москва не заинтересована в том, чтобы Ереван ссылался на нее в вопросе признания Карабаха частью Азербайджана. Формально — дистанцирование. Фактически — попытка аккуратно выйти из неудобного политического нарратива, не беря на себя лишней ответственности.

Или напомнить?

Баку отреагировал предсказуемо жестко. Министерство иностранных дел Азербайджана подчеркнуло, что вопрос Карабаха является исключительно внутренним делом страны и не может быть предметом внешних интерпретаций или политических спекуляций. Более того, по дипломатическим каналам до российской стороны была доведена позиция о недопустимости подобной риторики.

В этом контексте возникает главный вопрос: почему тема Карабаха вновь оказалась в центре обсуждения? Из-за заявлений сторон. А по сути — из-за совокупности факторов. С одной стороны, внутренние политические процессы в Армении, где предстоящие выборы неизбежно подталкивают к использованию чувствительных тем. С другой — сложная динамика российско-армянских отношений, в которой каждая сторона пытается перераспределить ответственность за прошлые решения.

И, наконец, третий элемент — фактор «возвращающихся фигур».

Практически все фигуры прежнего политического спектра уже задействованы и, по сути, исчерпали свой ресурс. Самвел Карапетян — под арестом. Роберт Кочарян продолжает барахтаться в политической борьбе, но без прежнего веса. Серж Саргсян фактически сошел с дистанции.

И на этом фоне в публичное поле возвращается пешка Шахраманян — фигура второго, если не третьего ряда, но именно поэтому удобная. Без собственной политической базы, но с нужным набором тезисов.

Как говорится, когда времени на подбор инструментов не остается, в ход идут те, кто под рукой. В этом смысле появление Шахраманяна выглядит не как случайность, а как симптом — показатель того, что реваншистская повестка не исчезла, а лишь ищет новые, пусть и менее убедительные формы.

На этом фоне сообщение о срочном заседании Совета безопасности Армении, созванном премьер-министром, выглядит логичным продолжением. Вопрос уже не в том, что было сказано — а в том, как на это реагировать. Может быть сегодня вновь будет озвучено, какую повестку власти Армении готовы предложить обществу взамен той, которую вновь пытаются навязать из прошлого?!

К сожалению, ситуация показывает: карабахская тема формально закрыта, но политически — по-прежнему остается инструментом. И именно в этом ее главная опасность.

 

В то время как Азербайджан и Армения, пусть и с шероховатостями, но все же продвигаются в сторону всеобъемлющего мирного соглашения, в самой Армении продолжают разыгрываться знакомые до боли спектакли — с надрывом, пафосом и неизменным лозунгом «вернем все взад». И, разумеется, в центре этой сцены — Карабах.

Очередной эпизод — довольно показательный. 

Как сообщают армянские СМИ, директор школы в общине Сардарапат Армавирской области Карине Смбатян подала в отставку после того, как отказалась убрать флаг так называемого «арцаха» из школьного «уголка славы». О своем решении она написала в соцсетях, сопроводив его эмоциональным объяснением.

По ее словам, этот флаг имеет «особую историю»: его якобы передали ученикам армянские вооруженные сепаратисты из Гадрутского района Карабаха в знак благодарности за помощь, отправленную в период апрельских боев и 44-дневной войны.

«Мое увольнение — самая малая цена за то, во что я верю и чему служу. Я не могу молчать, когда под удар ставятся духовные и патриотические ценности наших учеников. Этот флаг — не просто символ: для них это живая память и завет», — написала Смбатян.

Она также обратилась к губернатору области, заявив, что можно лишить человека должности, но «патриотизм из сердца убрать невозможно». «Вы можете приказать убрать флаг, но не сможете стереть подписи наших героев из наших душ», — добавила она.

На этом фоне показательно выглядит и другая информация. Ранее газета «Грапарак» со ссылкой на источники сообщила, что министерство образования Армении направило в школы письмо с требованием убрать так называемые «уголки славы», посвященные погибшим в карабахских войнах, заменив их государственными символами Армении с надписью: «Учись хорошо, чтобы хорошо жить».

И вот здесь, как ни странно, армянское Минобразования демонстрирует редкий для сегодняшней армянской реальности проблеск здравого смысла. Попытка, пусть и осторожная, вырваться из порочного круга милитаризированной романтики и культа реваншизма — шаг, который заслуживает хотя бы сдержанного одобрения.

Чего, увы, нельзя сказать о самой Смбатян и ей подобных. Перед нами — типичный продукт той самой идеологии, которая годами выращивалась в армянском обществе: смесь фанатизма, мифологии и агрессивного самообмана. Именно такие люди, убежденные в собственной «исторической миссии», и стали социальной опорой для тех, кто когда-то запустил разрушительный проект под названием «миацум».

Результат известен: десятилетия конфликта, тысячи погибших, разрушенные города и искалеченные судьбы по обе стороны границы. И, казалось бы, сама реальность уже должна была расставить все по местам.
Но нет — даже после всего пережитого находятся те, кто продолжает жить в мире символов, подменяющих факты, и лозунгов, заменяющих трезвость и прагматизм. 

И главный вопрос здесь — не в одном флаге и не в одной отставке. Вопрос в том, что именно вкладывается сегодня в головы подрастающего поколения. Потому что если школа остается местом, где детям продолжают транслировать иллюзии, героизировать поражение и подменять реальность мифами, то это означает лишь одно: уроки прошлого так и не были выучены.

В этом контексте увольнение Смбатян выглядит не трагедией, а, скорее, логичным итогом. И, возможно, даже шагом к оздоровлению самой системы образования, которая слишком долго оставалась инструментом идеологической обработки, а не пространством для формирования критического мышления.

И уже от себя добавлю: куда честнее было бы заменить подобные символы не на очередные лозунги, а на знак с изображением реальной, международно признанной территории Армении — без иллюзий, без подмен и без попыток выдать желаемое за действительное. 

Предвыборная ситуация в Армении постепенно выходит за рамки обычной политической борьбы и приобретает признаки системного кризиса. Кампания сопровождается нарастающим напряжением внутри элит, обострением публичной риторики и серией тревожных инцидентов, которые трудно вписать в рамки стандартного электорального процесса. Речь идет не только о конфликте между властью и оппозицией, но и о более глубоком расколе, затрагивающем общественные и институциональные уровни.

Ситуация вокруг религиозных объектов, включая эпизод в соборе Святой Анны, сообщения о возможных угрозах безопасности первых лиц государства, — все это формирует атмосферу нестабильности, в которой выборы начинают восприниматься как переломный момент, способный определить не только состав власти, но и дальнейший внешнеполитический курс страны.

В такой обстановке внутренняя политика Армении неизбежно выходит за пределы национальной повестки. Она становится частью более широкой геополитической конфигурации, где внешние игроки — Россия и Запад — не просто наблюдают, но и пытаются влиять на происходящее, используя различные инструменты и риторику.

Именно в этом контексте следует рассматривать вчерашнюю встречу президента России Владимира Путина и премьер-министра Армении Никола Пашиняна в Кремле.

Формально переговоры были выстроены вокруг традиционной двусторонней повестки: экономика, транспортно-логистические связи, интеграционные процессы на евразийском пространстве. Российская сторона подчеркнула позитивную динамику: товарооборот по итогам 2025 года достиг 6,4 млрд долларов. При этом важно, что значительная часть этого роста была обеспечена за счет реэкспортных операций, что дополнительно подчеркивает структурную зависимость армянской экономики от внешних каналов и логистических схем.

Дополнительным аргументом стала энергетика. Цена российского газа для Армении — около 177,5 доллара за тысячу кубометров — существенно ниже европейских показателей. Этот фактор в российской риторике традиционно используется как один из ключевых элементов демонстрации выгод союзнических отношений.

Однако экономический блок переговоров в данном случае выполнял не столько информационную, сколько политическую функцию. Москва фактически напомнила Еревану о том, что существующая модель взаимодействия обеспечивает Армении конкретные преимущества — и что любые попытки ее пересмотра неизбежно будут сопряжены с серьезными издержками.

На этом фоне ключевым стал тезис Путина о невозможности одновременного участия Армении в Евразийском экономическом союзе и Европейском союзе. Формально это было сказано в спокойной, даже нейтральной манере, однако сам смысл заявления был предельно конкретен: стратегия балансирования между различными центрами силы имеет пределы. И вопрос выбора — пусть и отложенный — рано или поздно станет неизбежным.

Не менее значимой стала часть диалога, затронувшая внутреннюю политическую ситуацию в Армении.

Заявление Путина о том, что «все политические силы» должны иметь возможность участвовать в выборах, включая тех, кто находится под стражей, прозвучало на фоне предвыборной напряженности и стало одним из наиболее чувствительных эпизодов всей встречи. Речь идет не просто о формальной позиции, а о сигнале, который напрямую касается конфигурации политического поля.

В этом контексте очевидна отсылка к фигурам, вокруг которых в Армении ведется активная политическая и юридическая борьба, включая бизнесмена Самвела Карапетяна. Формула о невмешательстве, прозвучавшая в той же реплике, не меняет восприятия: подобные заявления объективно интерпретируются как попытка обозначить желаемые параметры предвыборного процесса.

Ответ Пашиняна был выдержан в логике институциональной защиты. Он подчеркнул, что в стране нет политзаключенных, участие в выборах определяется исключительно гражданством, а сама система функционирует как демократическая. Его реплика о том, что в Армении «даже слишком много демократии», стала попыткой нивелировать критику, не переводя диалог в открытую конфронтацию.

Таким образом, стороны зафиксировали принципиальное расхождение в оценке внутренней ситуации, сохранив при этом внешнюю корректность общения.

В более широком смысле происходящее отражает трансформацию самой логики выборов в Армении. Они перестают быть исключительно внутренним процессом и превращаются в элемент геополитического противостояния. Усиление сигналов со стороны Москвы, как и активизация западного направления, свидетельствуют о том, что речь идет о борьбе не только за власть внутри страны, но и за внешнеполитическую ориентацию Армении в целом.

Россия, судя по заявлениям, заинтересована в том, чтобы в политическом процессе были представлены силы, ориентированные на сохранение тесных связей с Москвой. При этом подобные сигналы неизбежно воспринимаются как вмешательство во внутренние дела.

Однако влияние на армянскую политическую систему не ограничивается российским фактором. Запад также активно вовлечен в происходящее, хотя и действует иначе — мягче, менее публично, но системно. Показательно, что в отличие от других стран, где европейские структуры традиционно жестко реагируют на любые признаки давления на политические процессы через призму прав человека, в случае Армении подобной жесткости не наблюдается. Такая избирательность указывает на прагматический подход: приоритетом становится сохранение влияния, а не последовательность в оценках.

В результате Армения все более отчетливо превращается в арену противостояния России и Запада. Если горячая фаза этого противостояния разворачивается в Украине, то в армянском случае речь идет о классической «холодной» модели — борьбе за политическое влияние, экономические инструменты и институциональное присутствие. И несмотря на экономические преференции со стороны России — от льготных цен на газ до роста товарооборота, значительная часть которого обеспечена реэкспортом, — Армения последовательно демонстрирует стремление к сближению с Западом, что и становится одним из ключевых источников напряженности в диалоге с Москвой.

На этом фоне энергетическая повестка приобретает дополнительное значение.

Обсуждение строительства новой атомной электростанции с участием России, при одновременных переговорах с другими партнерами, демонстрирует стремление Еревана сохранить пространство для маневра. Москва, в свою очередь, подчеркивает, что именно российские решения остаются наиболее реалистичными — как с точки зрения сроков, так и технологической базы. Таким образом, энергетика становится еще одним инструментом влияния в рамках более широкой конкуренции.

В целом встреча в Москве показала, что российско-армянские отношения сохраняют экономическую основу, однако их политическое содержание становится все более зависимым от внутренней динамики в Армении. Предвыборная кампания, сопровождаемая ростом напряженности и вовлечением внешних игроков, фактически превращается в фактор геополитического значения.

При этом сама полемика между Путиным и Пашиняном остается частью более широкой дипломатической игры, где жесткие сигналы сочетаются с попыткой сохранить рабочие каналы взаимодействия — по крайней мере до тех пор, пока не определится новая политическая конфигурация внутри самой Армении.

На этом фоне особенно заметна позиция Азербайджана, президента Ильхама Алиева, который выстраивает отношения с различными центрами силы, не вовлекаясь в жесткие блоковые конструкции и последовательно проводя политику, исходящую из собственных национальных интересов. В условиях нарастающей турбулентности именно такая модель демонстрирует большую устойчивость и эффективность.

 

В начале апреля 2016 года линия соприкосновения в Карабахе, казавшаяся неподвижной, словно застывшей в бесконечном дипломатическом ожидании, внезапно пришла в движение.

Эти четыре дня — с ночи на 2 апреля до 5 апреля — представляют собой  не просто эпизод вооруженного противостояния, а момент, когда сама логика конфликта начала меняться.

То, что долгие годы считалось устойчивым равновесием, оказалось иллюзией. И именно тогда пришло осознание: статус-кво больше не существует — он лишь отложен.

Апрельские бои 2016 года оказались первой серьезной попыткой изменить не только линию фронта, но и психологию войны.

Поводом для эскалации стали интенсивные обстрелы азербайджанских позиций и населенных пунктов. Ночь с 1 на 2 апреля началась с интенсивных обстрелов по всей линии соприкосновения. Армянские вооруженные формирования нанесли удары по позициям Вооруженных сил Азербайджана и по населенным пунктам, расположенным в прифронтовой зоне. Под огнем оказались жилые дома, школы, социальные объекты.

Погибли шесть мирных жителей, среди них двое детей. Десятки получили ранения. Были разрушены сотни домов, повреждены линии электропередачи, газопроводы, объекты инфраструктуры.

Это был момент, когда конфликт вновь вышел из состояния управляемой напряженности.

Решение Баку последовало незамедлительно. Командование Вооруженных сил Азербайджана приняло решение о контрнаступательной операции. Ее задача формулировалась без излишней риторики: подавить огневые точки противника, устранить угрозу гражданскому населению и изменить конфигурацию фронта.

С этого момента события развивались по военной логике.

Первые часы и сутки — ночь и день 2 апреля — стали фазой прорыва. Азербайджанские подразделения действовали быстро и скоординированно, используя фактор внезапности и точечное подавление огневых позиций противника. Основной удар наносился по переднему краю обороны и ключевым узлам сопротивления.

Бои носили интенсивный характер, включая ночные операции. В условиях сложного рельефа — высоты, ограниченная видимость, узкие направления продвижения — именно контроль над господствующими точками становился решающим фактором.

К 3 апреля операция приобрела устойчивый наступательный характер.

На Агдере–Тертер–Агдамском направлении азербайджанская армия освободила позиции в районе села Талыш и населенный пункт Сейсулан. Эти участки имели стратегическое значение: они позволяли контролировать прилегающие территории и устраняли угрозу для города Нафталан и ряда других населенных пунктов.

Одновременно были взяты под контроль дороги в направлении Агдере—Мадагиз — ключевые логистические линии, обеспечивавшие маневренность и снабжение.

На Физулинском направлении разворачивался эпизод, ставший центральным.

Высота Лелетепе — ключевая точка рельефа, обеспечивающая контроль над обширной территорией. В военной терминологии такие позиции называют доминирующими: они позволяют наблюдать, корректировать огонь и управлять ситуацией на значительном участке фронта.

Бои за Лелетепе были тяжелыми. Противник опирался на укрепленные позиции, выстроенные за годы. Однако азербайджанские подразделения сумели прорвать оборону, занять высоту и закрепиться.

Этот момент стал переломным.

К 4 апреля инициатива окончательно перешла к азербайджанской стороне. Подразделения проводили закрепление на занятых позициях, инженерное оборудование, формировали новую линию обороны.

Именно тогда стало ясно: речь идет не о локальном успехе, а о системном изменении.

По итогам боев Азербайджан освободил более 2000 гектаров территории — впервые с момента подписания соглашения о прекращении огня в 1994 году.

Но главное было не в цифрах.

Разрушена была сама концепция «неприступной линии обороны», формировавшаяся годами.

Потери сторон оказались значительными. По данным Министерства обороны Азербайджана, армянская сторона потеряла около 30 танков, значительное количество артиллерийских установок и укрепленных позиций, сотни военнослужащих были убиты и ранены.

Азербайджанская армия также понесла потери — по официальным данным, погиб 31 военнослужащий, по другим оценкам — больше. В подобных конфликтах цифры неизбежно расходятся, но их смысл остается неизменным: цена изменений всегда высока.

Уже 5 апреля, около полудня, при посредничестве Москвы начальники генеральных штабов Азербайджана и Армении договорились о прекращении огня.

Формально — возврат к прежнему режиму.
Фактически — уже новая реальность.

Одним из самых наглядных последствий стало возвращение жителей в село Джоджуг Марджанлы. Освобождение высоты Лелетепе сделало возможным восстановление жизни в этом населенном пункте спустя 23 года.

Этот процесс стал символическим и практическим одновременно.

Впервые военный результат трансформировался в гражданское возвращение. Впервые за долгие годы освобожденная территория перестала быть только военной категорией.

Апрельские бои изменили и внутреннюю атмосферу. В Азербайджане резко вырос уровень доверия к армии. Общество увидело, что речь идет не о статичной обороне, а о способности наступать, планировать и добиваться результата.

Роль Верховного главнокомандующего в этот период стала ключевой.

Президент Азербайджана Ильхам Алиев не просто фиксировал происходящее, а создавал славную историю будущих побед: армия способна контролировать ситуацию и изменять ее в свою пользу.

Девятнадцатого апреля 2016 года группа отличившихся военнослужащих была удостоена высоких государственных наград — от звания «Национальный герой Азербайджана» до орденов «Азербайджанское знамя», «За службу Отечеству» и медалей «За Родину», «За отвагу», «За военные заслуги».

Это было не только признание героизма, но и закрепление нового этапа в развитии армии.

С военной точки зрения апрель 2016 года стал моментом проверки — и одновременно обучения. Были выявлены слабые места обороны противника, отработаны механизмы взаимодействия подразделений, проверены возможности техники и управления.

Апрельский опыт не остался теорией.

В 2018 году он проявился в операции в Нахчыване, где были заняты новые стратегические позиции. В 2020 году — в ходе 44-дневной Отечественной войны — он был реализован в полном масштабе.

А в сентябре 2023 года Азербайджан завершил восстановление своего суверенитета.

Именно поэтому апрельские бои сегодня воспринимаются как начало процесса.

Не как случайный эпизод и не как локальный успех.

Это были четыре дня, которые вернули армии инициативу.
Четыре дня, которые разрушили миф о неприступности обороны противника. Четыре дня, после которых слово «возвращение» перестало быть политическим лозунгом.

И, пожалуй, именно поэтому сегодня, спустя десять лет, апрельские бои воспринимаются не как отдельная операция, а как первая глава большой истории — Истории Возвращения.

Политика редко обходится без символических жестов, и еще реже без ударов, которые звучат громче слов. Иногда в буквальном смысле.

Мир помнит, как выстрелы в Далласе оборвали эпоху Джона Кеннеди, как пуля у здания в Нью-Йорке остановила голос Джона Леннона. Даже в наше время покушение на Дональда Трампа превратилось в медиасобытие с десятками кадров, которые обошли весь мир.

Армения, казалось бы, далека от этих сюжетов. Но утро 29 марта в Ереване показало: политическая температура здесь давно близка к точке кипения.

Инцидент произошел утром в Вербное воскресенье. Когда Пашинян выходил из храма через плотную толпу прихожан, один из братьев Минасян вступил в перепалку с охраной. Второй попытался ударить премьера со спины. Охрана сработала быстро, конфликт был локализован, позже задержали троих.

Формально все выглядит как хулиганство. Но в реальности это политика в чистом виде. Причем политика, которая давно вышла за пределы кабинетов и студий.

Важно другое. Место выбрано не случайно. Армянская апостольская церковь давно выступает как самостоятельный политический игрок, а не просто религиозный институт. Пашинян это прекрасно понимает. Его отношения с церковью давно находятся в напряжении, а риторика власти в адрес духовенства лишь усиливает этот конфликт.

Поэтому говорить о случайности не приходится. Нападение произошло там, где сосредоточена значительная часть его идейных противников. В среде, где антипашиняновские настроения не просто присутствуют, а культивируются.

Дальше стоит посмотреть шире. Пашинян сам в последние месяцы последовательно повышал градус.

Его предвыборная кампания превратилась в смесь политического турне и публичного эксперимента. Поездки по регионам, общение с людьми в максимально неформальной обстановке, демонстративная «простота», автобус, местная еда, разговоры без дистанции. Сюда же добавились эпизоды с музицированием на барабанах, которые в соцсетях вызывали то иронию, то раздражение.

Но ключевой момент — символы.

История со значками стала показательным эпизодом. Карта Армении без Карабаха, которую Пашинян раздавал во время встреч, стала не просто сувениром, а политическим заявлением. Власть продвигает концепцию «реальной Армении» в признанных границах.

И именно здесь происходит самый жесткий разлом.

Показательной стала сцена в ереванском метро. Женщина отказалась принять значок, указывая на отсутствие Карабаха. Пашинян ответил, что ребенок будет жить в стране с этими границами. В ответ прозвучала фраза о том, что это еще не окончательно. Короткий диалог, но в нем вся суть происходящего. Конечно, можно было бы возразить, что именно те политические веяния, под влиянием которых находится эта женщина и ей подобные, в перспективе могут обернуться тем, что от Армении останется территория размером с тот самый значок. Однако спор, так и не приведший ни к какому результату, быстро иссяк: премьер и женщина разошлись, оставшись взаимно недовольны друг другом.

Что ж, одна часть общества готова принять реальность. Другая живет ожиданием реванша.

И Пашинян сознательно идет на этот конфликт. Он не сглаживает углы, а наоборот, обостряет. Потому что его политическая ставка именно на отказе от старой повестки и попытке переформатировать страну.

Но у любой такой стратегии есть цена.

Чем активнее он разрушает привычные символы, тем сильнее реакция. Раздражение накапливается не только в политических кругах, но и в повседневной среде. В соцсетях, на улицах, в тех же поездках по регионам, где далеко не все готовы аплодировать.

И в какой-то момент это напряжение находит выход.

Инцидент в церкви стал именно таким выходом. Причем в пространстве, где конфликт уже был заложен заранее.

В этих условиях предстоящие парламентские выборы превращаются в точку максимального напряжения. Политическое поле уже сформировано, и набор игроков сам по себе многое говорит о том, в каком направлении может пойти страна.

Партия «Гражданский договор» идет на выборы с Николом Пашиняном, который лично возглавил список после завершения внутрипартийного голосования. Это ставка на персональную ответственность и попытка консолидировать сторонников вокруг фигуры действующего премьера.

С другой стороны — пестрая, но в своей основе реваншистская оппозиция.

О своем участии уже заявили «Сильная Армения», выдвигающая в премьеры бизнесмена Самвела Карапетяна, находящегося под домашним арестом за призывы к захвату власти. «Процветающая Армения» пока не назвала кандидата, но сама фигура Гагика Царукяна остается важным фактором влияния. «Армянский национальный конгресс» выдвигает Левона Зурабяна.

Партия «Республика» делает ставку на бывшего премьера Арама Саргсяна. Политическая инициатива «Крылья единства» продвигает бывшего омбудсмена Армана Татояна. Партия ДОК выдвигает блогера Вардана Гукасяна, который находится в американской тюрьме. Движение «Я против всех» пока сохраняет интригу.

Отдельным блоком идет альянс вокруг Роберта Кочаряна. Он объединяет партию «Дашнакцутюн», структуры самого Кочаряна и ряд общественных фигур. Этот блок уже представлен в парламенте и остается второй по силе политической группой.

При этом часть игроков демонстративно выходит из игры. Партия «Родина» Артура Ванецяна отказалась участвовать в выборах. Республиканская партия во главе с Сержем Саргсяном до сих пор не приняла окончательного решения.

При таком раскладе вариантов развития событий несколько.

Первый. Усиление давления со стороны власти. Жесткая реакция, показательные уголовные дела, демонстрация того, что любые формы давления будут пресекаться. Это может дать краткосрочную стабилизацию, но неизбежно усилит внутреннее напряжение.

Второй. Мобилизационный сценарий. Пашинян использует произошедшее как доказательство того, что против него действует агрессивное меньшинство. Ставка делается на тех, кто боится возвращения к прошлому больше, чем недоволен настоящим.

Третий. Радикализация оппозиции. Инцидент становится поводом для усиления давления и перевода кампании в более жесткую фазу. Риски новых столкновений в этом случае резко возрастают.

Четвертый. Сценарий смены власти. В случае прихода фигур вроде Кочаряна или Карапетяна страна фактически возвращается к модели зависимости и конфронтации. Это означает отказ от развития и закрепление нестабильности как инструмента управления.

Но при всей формальной многоголосице реальная линия раскола предельно проста.

С одной стороны Пашинян с его попыткой зафиксировать «реальную Армению» в признанных границах и вывести страну из состояния постоянного конфликта. Напротив - силы, для которых политика невозможна без реваншистской повестки.

Роберт Кочарян и Самвел Карапетян являют собой не просто альтернативных кандидатов, а попытку вернуть страну в прошлое.

Кочарян — это модель жесткой вертикали, зависимой внешней политики и постоянной мобилизации общества через страх и конфликт. Его возвращение означает одно. Армения снова становится территорией напряжения, а не развития. Любая перспектива нормализации отношений, открытия коммуникаций и экономического роста в этом случае будет принесена в жертву политическому выживанию.

Карапетян — фигура из той же логики, только в более грубой форме. Бизнесмен с амбициями, который уже отметился призывами к захвату власти. Это не альтернатива системе, а ее радикализированная версия, где политика окончательно подменяется силовым давлением и популизмом.

Именно поэтому разговор о «реванше» в их исполнении звучит не как стратегия, а как приговор. Реваншизм требует постоянного конфликта. Без него он не существует. А значит, в случае их прихода к власти Армения обречена на замкнутый круг нестабильности.

На этом фоне инцидент в церкви выглядит как предупреждение.

Это первый звоночек того, что политическая борьба выходит за пределы привычных форм. Когда символические конфликты перерастают в физические, а раздражение превращается в действие.

Впереди выборы. И вопрос уже не в том, кто победит. Вопрос — какой ценой это произойдет.

Иногда реформы начинаются не с громких заявлений, а с вещей, которые на первый взгляд выглядят почти бухгалтерскими. Например - с того, как именно считается зарплата. Но именно такие изменения часто оказываются самыми показательными: через них видно, как государство выстраивает свою систему изнутри.

То, что сейчас происходит в государственной службе Азербайджана, - как раз из этой категории. Формально речь идет о пересмотре системы оплаты труда. По сути - о переходе к другой модели управления, где важны не накопленные за годы механизмы, а логика, структура и управляемость.

Новые законодательные акты, подписанные Президентом Ильхамом Алиевым, становятся продолжением институциональных реформ. Их задача - перевести государственную службу на более современную, сбалансированную и устойчивую модель.

И здесь важно сразу расставить акценты: речь не идет о повышении заработных плат. Это не «социальная мера» и не попытка увеличить доходы. Реформа касается структуры - того, как формируется заработная плата, из каких элементов она состоит и по каким принципам работает система в целом.

Чтобы понять масштаб изменений, нужно посмотреть, как была устроена прежняя модель.

На протяжении многих лет зарплата государственного служащего формировалась по многоуровневой схеме. Должностной оклад составлял лишь часть дохода — примерно 35–45%. Остальное «достраивалось» за счет надбавок, премий и дополнительных выплат.

В этой системе существовали надбавки за стаж, за объем полномочий, за специфику работы. Отдельно действовал премиальный блок — как индивидуальный, так и коллективный. Причем речь шла не о символических суммах: ежегодно в бюджете предусматривались средства, сопоставимые с трехмесячным окладом, для выплаты премий. Дополняли систему различные пособия, включая так называемое «лечебное».

Фактически зарплата представляла собой конструктор, в котором итоговая сумма зависела от набора применяемых элементов.

Такая модель давала гибкость, но именно она же и создавала ключевые проблемы.

Во-первых, непрозрачность. Компоненты дохода формировались разрозненно, по разным правилам. В результате даже внутри системы не всегда было очевидно, как складывается итоговая зарплата.

Во-вторых, диспропорции. Сотрудники с одинаковыми или близкими функциями могли получать разный доход — не потому, что работали по-разному, а потому, что к ним применялись разные надбавки.

Далее, нестабильность. Значительная часть дохода зависела от переменных выплат, что снижало предсказуемость.

В-четвертых, управленческая сложность. Система, состоящая из множества элементов, усложняла контроль за фондом оплаты труда и делала управление менее эффективным.

И, наконец, кадровый фактор. Для молодых специалистов такая модель выглядела слабой: низкий базовый оклад и сложная структура дохода делали государственную службу менее привлекательной по сравнению с частным сектором.

Новая модель оплаты труда устраняет именно эту конструкцию.

Ее ключевой принцип - единая структура. Все выплаты, которые ранее существовали в виде надбавок, премий и дополнительных пособий, включаются в должностной оклад. Это означает не просто перераспределение средств, а демонтаж прежней логики.

В результате базовый оклад становится основой системы, формируя более 95% дохода. Это принципиальный сдвиг: переменная модель заменяется фиксированной.

Одновременно упраздняется целый ряд элементов прежней системы. Отменяются премии — как коллективные, так и индивидуальные. Ликвидируются надбавки за стаж и за полномочия как самостоятельные компоненты. Уходят дополнительные выплаты, включая «лечебное пособие».

Таким образом, исчезает сама практика «надстраивания» зарплаты.

На ее месте формируется единая и четкая структура, где каждый элемент понятен и логически обоснован.

Это и есть реализация первой цели реформы - создание прозрачной, справедливой и единой системы оплаты труда.

Прозрачность здесь достигается не декларациями, а конструкцией. Когда зарплата состоит из четко определенных компонентов, она перестает быть «черным ящиком». Любой элемент можно объяснить и проследить.

Справедливость вытекает из унификации. При единых правилах исчезает пространство для случайных различий. Принцип «сопоставимая должность - сопоставимое вознаграждение» становится нормой, а не формальностью.

Единая структура устраняет и диспропорции. Доход перестает зависеть от множества разрозненных факторов и становится более объективным.

Отдельно стоит подчеркнуть предсказуемость. Когда более 95% дохода закреплено в окладе, зарплата становится стабильной. Это возвращает государственной службе ее ключевое преимущество — надежность.

Новая модель также формирует сбалансированную систему. Баланс здесь достигается за счет того, что фиксированная основа сочетается с ограниченным и четко определенным набором дополнительных элементов. Это позволяет одновременно обеспечить стабильность, прозрачность и управляемость.

Управляемость - еще один важный эффект реформы. Упрощение структуры делает систему более контролируемой. Государство получает возможность точнее управлять фондом оплаты труда и снижать административную сложность.

Отдельный блок - результатоориентированность. В прежней системе наличие множества надбавок не всегда отражало эффективность работы. Новая модель, привязывая оплату труда к должности и функционалу, создает основу для более объективной оценки результатов. Это база для дальнейшего развития системы, в которой вознаграждение будет напрямую связано с эффективностью.

Вторая цель реформы связана с кадровым потенциалом и социальной устойчивостью.

Прежняя система объективно уступала частному сектору в борьбе за кадры. Особенно это касалось молодых специалистов. Низкий базовый оклад и сложная структура дохода делали государственную службу менее привлекательной.

Новая модель устраняет этот разрыв.

За счет увеличения роли базового оклада формируются более равные стартовые условия. Доход становится понятным с первого дня, что делает государственную службу более конкурентоспособной.

Речь не о том, чтобы превзойти частный сектор, а о том, чтобы убрать внутренние ограничения, которые мешали системе привлекать специалистов.

Параллельно усиливается и социальная защита. Более стабильная структура дохода делает систему менее зависимой от дополнительных выплат и более устойчивой в долгосрочной перспективе.

В итоге складывается не просто «новая схема начислений», а другая логика системы.

Старая модель держалась на надстройках: множестве доплат, премий и исключений, которые с годами усложняли систему и размывали ее принципы. Новая, напротив, собирается вокруг базового оклада, который становится не формальностью, а реальной основой дохода.

Это различие не техническое, оно институциональное. В первом случае система зависела от множества переменных решений, во втором — опирается на единые и заранее понятные правила.

Отсюда и все ключевые эффекты: прозрачность перестает быть декларацией, предсказуемость — обещанием, а справедливость — абстрактной категорией. Они становятся свойствами самой конструкции.

И именно в этом заключается главный смысл реформы. Она не про то, чтобы «прибавить» или «убавить», а про то, чтобы убрать внутреннюю сложность, накопленную годами, и заменить ее работающей системой.

Государственная служба в этой логике перестает быть набором исключений и становится системой правил.

А это уже другой уровень — не только в оплате труда, но и в качестве управления в целом.

В ряде российских регионов уже неделю продолжается массовая ликвидация скота в фермерских и личных хозяйствах в рамках кампании по борьбе с пастереллезом, о которой заявляют региональные подразделения Минсельхоза и ветеринарные службы. Наиболее резонансная ситуация сложилась в Новосибирской и Пензенской областях, тогда как усиленный ветеринарный режим введен также в Чувашии и Татарстане. Масштаб санитарных мероприятий вызвал протесты фермеров, перекрытия дорог и обращения жителей к федеральным властям.

Формальным основанием для ликвидации поголовья стали сообщения о вспышках пастереллеза — бактериальной инфекции, поражающей крупный рогатый скот, овец и свиней. Согласно ветеринарным правилам, при подтверждении очага болезни вводится карантин, ограничивается перемещение животных и может приниматься решение об уничтожении зараженного поголовья. Однако именно применение этой меры в ряде регионов вызвало острый конфликт между фермерами и властями.

Наиболее напряженная ситуация сложилась в Новосибирской области. В селах Ордынского района, включая Козиху и Новоключи, были выставлены блокпосты, ограничен въезд транспорта и проведена дезинфекция автомобилей. После этого ветеринарные службы начали изымать и уничтожать скот в частных хозяйствах. Жители утверждают, что животные выглядели здоровыми, и требуют предъявить результаты лабораторных исследований. Несколько дней подряд сельчане выходили к блокпостам и перекрывали дороги, заявляя, что не позволят уничтожать коров без доказательств заболевания.

Фермеры активно выносят конфликт и в публичное пространство. В социальных сетях и фермерских сообществах распространяются видеозаписи из хозяйств, где владельцы показывают своих животных и требуют от властей остановить, по их выражению, «беспредел» и предъявить результаты анализов. Одновременно звучат призывы к протесту: люди выходят к блокпостам, записывают коллективные обращения и призывают потребителей в знак солидарности бойкотировать продукцию крупных агрохолдингов, в том числе «Мираторга», утверждая, что уничтожение мелких хозяйств может расчистить рынок для крупных производителей.

Жалобы фермеров привели к тому, что Следственный комитет начал проверку действий регионального министерства сельского хозяйства. Ведомство изучает, соблюдались ли процедуры при введении карантина и ликвидации поголовья. Речь идет, в том числе, о возможной халатности или преднамеренных действиях должностных лиц. Официальных результатов проверки пока нет.

Похожие претензии звучат и в других регионах. В Пензенской области фермеры сообщили о массовом изъятии коров без предъявления документов о подтвержденном диагнозе. В Чувашии и Татарстане ликвидации поголовья пока не проводятся в таких масштабах, однако ветеринарные службы уже перевели животноводческие предприятия на усиленный режим биобезопасности и ограничили ввоз животных из других регионов.

Пастереллез считается опасным инфекционным заболеванием: у животных он может протекать стремительно и приводить к высокой смертности. В отдельных случаях бактерия способна передаваться человеку через продукты животного происхождения или контакт с инфицированными животными. Именно этим власти объясняют жесткие меры. Однако ветеринарные специалисты отмечают, что заболевание известно давно и в ряде случаев поддается лечению антибиотиками, что и стало одним из аргументов фермеров, требующих дополнительных анализов перед уничтожением поголовья.

Отдельный конфликт связан с компенсациями. В ряде регионов выплаты за уничтоженный скот составляют около 170 рублей за килограмм живого веса. По словам фермеров, это существенно ниже рыночной стоимости мяса и не позволяет восстановить хозяйство. При этом ТАСС со ссылкой на власти пишет, что затронуто менее 1% личных подсобных хозяйств области, хотя в публичном поле ситуация выглядит гораздо острее из-за резонанса в селах и жалоб людей.

Отдельно власти говорят, что тем, у кого скот изъяли, заново заводить коров можно будет только через четыре-пять месяцев после завершения необходимых ветеринарных мероприятий. То есть проблема для хозяйств не только в потере животных, но и в том, что восстановиться быстро они не смогут.

На этом фоне в фермерской среде распространяются версии о том, что под видом санитарной кампании происходит вытеснение мелких хозяйств с рынка. В социальных сетях звучат обвинения в адрес крупных агрохолдингов, которые якобы могут получить выгоду от сокращения частного сектора. Прямых доказательств этому нет, однако конфликт вокруг ветеринарных мер продолжает расширяться.

География кризиса уже охватывает несколько регионов — от Новосибирской области до Поволжья. И дальнейшее развитие ситуации во многом будет зависеть от результатов проверки Следственного комитета и того, насколько власти смогут убедительно объяснить необходимость столь жестких мер.

Что же это, раскулачивание или будущая коллективизация? Если ветеринарная кампания продолжит разворачиваться теми же методами, вопрос о будущем мелкого фермерства в России неизбежно станет не ветеринарным, а политико-экономическим.

 

Лед тронулся, господа присяжные заседатели, говорил Остап Бендер, когда ему удавалось сдвинуть дело с мертвой точки. Похоже, лед наконец тронулся и в одном из ключевых вопросов, препятствовавших подписанию мирного договора между Азербайджаном и Арменией.

Премьер-министр Армении Никол Пашинян, наконец, прямо затронул вопрос конституционной реформы. По его словам, в новой Конституции страны не должно быть ссылки на Декларацию о независимости, и он не сомневается в возможности подписания мирного договора с Азербайджаном. Об этом Пашинян заявил в беседе с журналистами.

«Декларация независимости построена на логике конфликта. Мы не можем строить независимое государство, следуя логике конфликта», — сказал он.

Между тем на церемонии открытия XIII Глобального Бакинского форума Президент Азербайджана Ильхам Алиев отметил, что мир между Азербайджаном и Арменией уже ощущается не только на бумаге, но и на практике. По его словам, на границе больше нет перестрелок, жертв и потерь, а Азербайджан снял ограничения на транспортировку товаров в Армению и возобновил экспорт в эту страну необходимых нефтепродуктов.

Примечательно, что заявления лидеров двух стран прозвучали практически синхронно — и оба они говорили о мире и необходимости его закрепления между Азербайджаном и Арменией.

Президент Азербайджана Ильхам Алиев еще ранее обозначил два условия, выполнение которых необходимо для подписания мирного договора между Азербайджаном и Арменией. Эти условия были четко доведены до армянской стороны. В чем они заключаются? Во-первых, должна быть упразднена Минская группа ОБСЕ. И 1 сентября 2025 года Министерский совет ОБСЕ принял решение о закрытии Минского процесса ОБСЕ и связанных с ним структур. Решение было принято единогласно всеми 57 государствами-членами организации.

«Второй вопрос касается Конституции Армении. В Конституции Армении есть ссылка на Акт о независимости Армении. Он является составной частью Конституции. А там есть положение о присоединении законной, исторической территории Азербайджана к Армении, что считается открытой территориальной претензией к нам. Поэтому изъятие этого положения из Конституции Армении является нашим легитимным требованием. После выполнения этих двух условий никаких препятствий для подписания мирного договора не будет. Как говорится, мяч на стороне Армении. Если Армения действительно хочет подписать мирный договор, она должна принять эти два легитимных условия Азербайджана», — отметил в свое время глава государства.

И вот, после долгих месяцев кокетства премьер-министр Армении наконец выдал базу: Конституцию надо менять. Точнее — убрать из нее преамбулу, восходящую к Акту о независимости. Как говорится, резать, не дожидаясь перитонита.

Нынешняя откровенность премьера Пашиняна, конечно, вызывает удивление. Если вспомнить, как витиевато и уклончиво армянское руководство рассуждало о конституционной реформе, создавалось ощущение, что этот вопрос не решится никогда. То после выборов, то «будем посмотреть», то вообще уход в несознанку: мол, никаких территориальных претензий в Конституции нет. 

Однако напомним формулировку: «Верховный Совет Армянской ССР, выражая единую волю народа Армении, основываясь... на совместном постановлении Верховного Совета Армянской ССР и Национального совета Нагорного Карабаха от 1 декабря 1989 года «О воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха», развивая демократические традиции независимой Республики Армения, образованной 28 мая 1918 года, имея целью создание демократического правового общества, провозглашает…». Все на поверхности. 

Что же так повлияло на столь категоричное заявление премьера?

Ничто не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Если рассуждать в этом направлении, первое, что приходит на ум, — последние события на Ближнем Востоке, а именно американо-израильская операция против Ирана. Даже неэкспертному глазу понятно, что этот процесс может привести к самым разным последствиям. Некоторые «квадратные головы» уже утверждают, что для мировой экономики дело пахнет керосином. Причем керосином дорогим и труднодоступным.

События в Ормузском проливе, скачки цен на нефть, дорогая логистика, ракеты и дроны — все это делает жизнь сложнее и дороже, а будущее — куда менее определенным.

И если вспомнить, что еще два с половиной месяца назад из Азербайджана в Армению отправился состав с нефтепродуктами, а затем по азербайджанской железной дороге пошли поезда с зерном, картина становится еще интереснее.

Так, вчера грузовой поезд из 11 вагонов, перевозящий российское зерно в Армению транзитом через территорию Азербайджана, отправился со станции Биляджары ЗАО «Азербайджанские железные дороги». Общий вес груза составил 1023 тонны.

До этого, 9 марта, был отправлен грузовой поезд из 7 вагонов, перевозивший 488 тонн российского зерна транзитом в Армению через территорию Азербайджана.

Так что маршрут постепенно осваивается.

И происходит это на фоне ближневосточной турбулентности. кроме того, страны — участницы Международного энергетического агентства договорились высвободить на мировой рынок 400 млн баррелей нефти из стратегических резервов, чтобы снизить ценовую волатильность на фоне конфликта на Ближнем Востоке. Решение было принято по итогам внеочередного совещания членов агентства.

Если уж Европе приходится непросто, то что говорить об Армении, которая нередко рассчитывала на помощь Франции или США. Но сейчас им явно не до проблем очень небольшой южнокавказской республики.

Ситуация в мире меняется настолько быстро и непредсказуемо, что любое уважающее себя государство должно иметь стратегию хотя бы на ближайшее будущее. И если вчера Армения была уверена в поддержке того же Ирана, то сегодня страх, похоже, перевесил вчерашнее самодовольство. Понять можно.

Азербайджан рядом — нефть, газ, транзит. С сильным соседом лучше дружить, особенно в то время, когда другие соседи заняты собственной безопасностью. Да и про Россию забывать не стоит, особенно в условиях отсутствия общей границы, когда связь во многом поддерживается через территорию Азербайджана.

Вот и получилось, что армянское руководство внезапно разглядело в преамбуле Конституции ссылку на Декларацию независимости, которая, как теперь выясняется, «построена на логике конфликта».

Что ж, лучше поздно, чем никогда. 

Как говорил персонаж из киноэпопеи о Шурике: «И принцесса от злости повесилась на собственной косе, потому что он точно посчитал, сколько зерен в мешке, сколько капель в море и сколько звезд на небе».

И пусть это решение принято, возможно, скрепя сердце, но оно верное.

Очень хочется надеяться, что это не временное прозрение и что Армения будет строить отношения с соседями в логике настоящего мира, не сворачивая с выбранного пути и не наступая на прежние грабли.

Да, лед тронулся. Но, как мы помним, это были и последние слова великого комбинатора, после чего он «заснул беспечным сном, глубоким, освежающим и не отягощенным сновидениями».

 

 

Отношения между Азербайджаном и Европейским союзом на протяжении многих лет развиваются по устойчивой и поступательной траектории, несмотря на сложную геополитическую ситуацию в регионе и трансформацию самой европейской политики. Визит президента Совета Европейского союза Антониу Кошты в Баку стал еще одним подтверждением того, что Брюссель рассматривает Азербайджан как важного партнера не только в энергетике, но и в более широком спектре вопросов — от транспорта и логистики до зеленой энергетики и региональной безопасности.

Правовую основу этих отношений составляет Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между ЕС и Азербайджаном, вступившее в силу в 1999 году.

Этот документ стал фундаментом для формирования устойчивого политического диалога, расширения торгово-экономических связей и развития институционального взаимодействия. Однако со временем обе стороны пришли к пониманию, что формат сотрудничества нуждается в обновлении с учетом новых глобальных реалий. Именно поэтому в феврале 2017 года Азербайджан и Европейский союз начали переговоры по новому рамочному соглашению, которое должно придать дополнительный импульс политическому диалогу, торговле и взаимовыгодному сотрудничеству.

Важным этапом развития отношений стало и утверждение в 2018 году совместных Приоритетов партнерства. Этот документ определил ключевые направления взаимодействия — от устойчивого экономического развития и модернизации экономики до укрепления институциональных связей и расширения контактов между обществами. Приоритеты партнерства также согласуются с программой Восточного партнерства и направлены на углубление практического сотрудничества между Азербайджаном и ЕС.

Одним из центральных элементов азербайджано-европейских отношений является энергетическое сотрудничество. Азербайджан давно зарекомендовал себя как надежный поставщик энергоресурсов для европейского рынка. Сегодня азербайджанский природный газ поставляется в 14 европейских государств, и ожидается, что в ближайшее время этот список пополнится еще двумя странами.

Особое значение в этом процессе имеет Южный газовый коридор — один из крупнейших инфраструктурных энергетических проектов последнего десятилетия. Эта система трубопроводов, протяженность которой превышает 3500 километров, соединяет газовые месторождения Каспийского моря с европейскими рынками. Благодаря этому проекту страны Южной и Юго-Восточной Европы получили доступ к дополнительному источнику газа, что способствует укреплению их энергетической безопасности и диверсификации поставок.

Энергетическое взаимодействие между Азербайджаном и Европейским союзом не ограничивается только экспортом газа. Государственная нефтяная компания Азербайджана SOCAR активно развивает свою деятельность на европейском рынке. Сеть автозаправочных станций компании функционирует в различных европейских городах, а инвестиционные проекты SOCAR в энергетической инфраструктуре Европы продолжают расширяться. Это свидетельствует о том, что сотрудничество между сторонами приобретает более широкий и долгосрочный характер.

В последние годы к традиционному энергетическому сотрудничеству добавилось новое направление — развитие «зеленой энергетики». Азербайджан активно продвигает проекты, связанные с возобновляемыми источниками энергии, и предлагает Европе новые форматы энергетического взаимодействия.

Одним из таких проектов стало соглашение между Азербайджаном, Грузией, Румынией и Венгрией о поставках электроэнергии в Европу. В рамках этой инициативы планируется строительство подводного кабеля по дну Черного моря, который позволит передавать электричество из Кавказского региона на европейский рынок. Этот проект рассматривается как важный элемент будущей энергетической архитектуры между Каспийским регионом и Европейским союзом.

Не менее важной является и договоренность, достигнутая между Азербайджаном, Казахстаном и Узбекистаном в рамках климатической конференции COP29. Согласно этому соглашению, электроэнергия из Центральной Азии сможет поступать в Европу через территорию Азербайджана. Таким образом формируется новая энергетическая конфигурация, в которой Азербайджан становится ключевым транзитным звеном между Центральной Азией и европейским рынком. В перспективе это позволит сформировать так называемый зеленый энергетический компонент «Среднего коридора».

Транспортно-логистическое значение Азербайджана для Европейского союза также продолжает расти. Через территорию страны проходит «Средний коридор» — один из важнейших маршрутов, соединяющих Европу и Азию. Этот транспортный путь становится все более востребованным в условиях глобальной нестабильности и изменения традиционных логистических цепочек.

Значение «Среднего коридора» заметно возросло на фоне войны в Украине, а также напряженности вокруг Ирана. Эти процессы заставляют многие государства искать альтернативные маршруты для торговли и транспортировки грузов между Европой и Азией. В этой ситуации Азербайджан играет ключевую роль как важный логистический и инфраструктурный центр Евразии.

Именно в этом контексте визит президента Совета Европейского союза Антониу Кошты в Азербайджан приобретает особое значение. Его приезд можно рассматривать как сигнал о стремлении Брюсселя укреплять политический диалог с Баку и расширять сотрудничество по ключевым направлениям. Для Европейского союза Азербайджан сегодня представляет интерес не только как поставщик энергоресурсов, но и как важный транспортный и инфраструктурный партнер.

Визит Кошты также демонстрирует, что Европейский союз заинтересован в развитии долгосрочных отношений с Азербайджаном, которые выходят за рамки отдельных проектов. Речь идет о формировании устойчивого партнерства, основанного на взаимных интересах и прагматичном подходе к региональной политике.

В целом Азербайджан уже давно зарекомендовал себя в мировой политике как надежный партнер и устойчивое государство. Баку активно развивает стратегическое сотрудничество с рядом ведущих международных игроков, включая Турцию, Китай, США, Узбекистан и другие государства. Подобная многовекторная внешняя политика позволяет Азербайджану укреплять свои позиции на международной арене и выступать важным участником региональных и глобальных проектов.

На этом фоне отношения с Европейским союзом имеют для Азербайджана особое стратегическое значение. ЕС остается одним из крупнейших торговых партнеров страны, а сотрудничество охватывает широкий спектр направлений — от энергетики и транспорта до устойчивого развития и «зеленой» экономики.

 

Обострение вокруг Ирана постепенно втягивает в орбиту конфликта все больше стран, причем зачастую тех, которые вовсе не стремятся становиться его участниками. Однако даже на этом фоне произошедшее сегодня вызывает особое недоумение: аэропорт Нахчыванской Автономной Республики подвергся атаке иранских дронов. В результате прилета БПЛА пострадали двое граждан. Один беспилотник упал на здание терминала аэропорта Нахчывана, а другой — рядом со зданием школы в селе Шекерабад.

Это уже не геополитическая риторика и не абстрактные разговоры о противостоянии держав. Это удар по территории Азербайджана — государства, которое с первого дня нынешней войны сохраняет нейтралитет и демонстрирует максимально осторожную позицию, избегая любых шагов, которые могли бы быть истолкованы как поддержка одной из сторон.

Баку, напротив, предпринял ряд жестов, направленных на сохранение нормальных отношений и снижение напряженности.

После убийства Верховного религиозного лидера исламской республики президент Азербайджана Ильхам Алиев лично посетил посольство Ирана в Баку и выразил соболезнования. В дипломатической практике подобные шаги имеют особое значение: они демонстрируют уважение и готовность поддерживать нормальный диалог даже в период острого международного кризиса.

Но этим дело не ограничилось. Именно благодаря Азербайджану стала возможна эвакуация граждан иностранных государств, оказавшихся в Иране в разгар боевых действий. Через пограничный пункт пропуска «Астара» более тысячи людей смогли покинуть территорию страны, где начались удары и стремительно нарастала военная напряженность. Таким образом Иран избежал угрозы международного скандала со странами, с которыми у него добрые отношения. Фактически Азербайджан выступил гуманитарным коридором для тех, кто оказался заложником войны.

И вот это — «благодарность» Ирана Азербайджану.

Возникает естественный вопрос: с чего вдруг? Если Тегеран заявляет, что его целями являются американские военные объекты, то какое отношение к этому имеет Нахчыван? На территории Азербайджана нет американских баз — как, впрочем, и любых других иностранных военных объектов. Есть только азербайджанские вооруженные силы и государство, которое демонстративно придерживается нейтралитета.

Поэтому удар по Нахчывану трудно объяснить военной логикой. Он больше похож либо на демонстрацию силы, либо на политический сигнал. Но в любом случае подобные действия выглядят как откровенно недружественный шаг по отношению к стране, которая не только не участвует в конфликте, но и предпринимает реальные усилия для смягчения его гуманитарных последствий.

Если посмотреть шире, происходящее, к сожалению, укладывается в более долгую и довольно неприятную традицию отношений Тегерана с Баку. На протяжении десятилетий Иран неоднократно демонстрировал весьма своеобразное отношение к Азербайджану, особенно в период армяно-азербайджанского конфликта.

Во время почти тридцатилетней оккупации азербайджанских территорий Иран предпочитал говорить о «нейтралитете». Однако на практике эта позиция выглядела далеко не столь однозначной. Экономические связи с Арменией активно развивались, границы оставались открытыми, реализовывались инфраструктурные проекты — несмотря на то, что значительная часть азербайджанских земель находилась под оккупацией.

Более того, время от времени звучали заявления и предпринимались шаги, которые в Баку воспринимались как откровенное давление. Речь шла и о военных учениях у азербайджанской границы, и о резкой риторике в отношении транспортных проектов, и о демонстративных сигналах поддержки армянских позиций по ряду чувствительных вопросов.

На этом фоне сегодняшняя атака на Нахчыван выглядит как очередное звено в длинной цепи политических сигналов, адресованных Азербайджану. Однако подобная политика едва ли может привести к желаемым результатам.

Азербайджан на протяжении многих лет демонстрирует прагматичный и взвешенный подход к региональной политике. Баку выстраивает отношения с соседями на основе взаимного уважения и невмешательства во внутренние дела друг друга. Именно поэтому позиция нейтралитета в нынешнем конфликте была выбрана осознанно — как единственно рациональная для государства, заинтересованного в стабильности региона.

Тем более странно видеть, что подобная сдержанность встречает ответ в виде ударов беспилотников.

Поэтому главный вопрос сегодня звучит предельно прямо: чего именно пытается добиться Тегеран подобными действиями? И понимают ли в Иране, что такие шаги не укрепляют региональную безопасность, а лишь подрывают доверие и усиливают напряженность там, где ее и без того слишком много.

 

Любая система, даже научная, нуждается в реорганизации. Это не вопрос чьих-то амбиций или административных решений, а логика развития. Институт, созданный для служения науке, не может существовать ради самого себя. Его главная задача — производство знаний, формирование интеллектуального капитала страны и участие в глобальном научном процессе. Если механизм начинает работать на поддержание собственной инерции, он требует пересмотра.

По сообщениям азербайджанских СМИ, Президиум Национальной академии наук Азербайджана будет упразднен, а система управления академией — полностью реорганизована. Руководство НАНА ликвидируется, структура управления формируется заново. По имеющейся информации, одной из ключевых причин такого решения стало то, что подобная модель управления фактически не применяется в современной мировой практике.

Мировая наука давно изменила архитектуру. В глобальной системе фундаментальные и прикладные исследования сосредоточены преимущественно в университетах и специализированных научно-исследовательских центрах. Университет сегодня — это не только образовательное учреждение, но и лаборатория инноваций, центр коммерциализации разработок, площадка для грантовых программ, стартапов и трансфера технологий.

В действующей модели Азербайджана научная деятельность десятилетиями концентрировалась преимущественно в институтах академии, тогда как университеты выполняли в основном образовательную функцию. В то время как мировая практика предполагает интеграцию науки и образования: вуз получает гранты, патентует разработки, сотрудничает с промышленностью и выводит результаты исследований на рынок.

Структурные реформы, по информации источников, направлены на ускоренную интеграцию научной деятельности в университетскую систему, усиление исследовательского потенциала вузов и формирование полноценной инновационной среды. Университет должен стать центром производства знаний, а не только выдачи дипломов.

Исторические параллели здесь показательны.

Первые академические сообщества — Академия деи Линчеи в Риме (1603), Лондонское королевское общество (1660), Парижская академия наук (1666) — создавались как объединения ученых, обеспеченные государством и наделенные академической свободой. Их сила заключалась не в бюрократической вертикали, а в свободе научного поиска и авторитете исследователей.

Российская академия наук была учреждена Петром I в 1724 году именно исходя из осознания практической силы «чистой науки». В этом смысле становление академии в Азербайджане невозможно без анализа истории развития Российской академии наук, а затем и АН СССР.

Государство брало на себя финансирование, а ученые — ответственность за результат. Эта модель дала выдающиеся плоды в XVIII–XX веках.

Однако следует признать: современная мировая научная система эволюционировала. Центр тяжести переместился в университеты.

Национальная академия наук США, основанная в 1863 году актом Конгресса, подписанным Авраамом Линкольном, — консультативный орган. Она не управляет университетами, не концентрирует научную инфраструктуру в одной административной системе. Исследования ведутся в Гарварде, MIT, Стэнфорде, Беркли и десятках других университетов и лабораторий.

Результат — абсолютное лидерство США по числу Нобелевских лауреатов: более 400 премий с 1901 года (по состоянию на конец 2025 года — 428), что составляет почти треть всех врученных наград. Далее следуют Великобритания (145), Германия (116), Франция (79), Швеция (34), Япония (33), Россия (30), Канада (29), Швейцария (27), Австрия (25). В этих странах ключевую роль играют университеты, а не централизованные академические президиумы.

В Азербайджане нет ни одного Нобелевского лауреата, получившего премию как гражданин страны за работу, выполненную в Азербайджане. Да, с городом Баку связаны Лев Ландау — нобелевский лауреат по физике 1962 года, и исторический фактор братьев Нобель, чьи доходы от бакинской нефти способствовали формированию Нобелевского фонда. Турецкий ученый, биохимик, Азиз Санджар, лауреат Нобелевской премии по химии 2015 года, тесно связан с Азербайджаном, избран почетным членом НАНА. Но это связи, а не результат национальной научной системы.

С 1997 года, затем в 2002 году и в последующие годы Академия наук уже проходила структурные изменения. Однако системного прорыва в международном научном рейтинге не произошло. Главный вопрос остается неизменным: что дала действующая модель в практической плоскости? Каков измеримый вклад в мировую науку, в технологический прогресс, в патентную активность?

Лондонское королевское общество, к примеру, это частная организация, получающая государственные субвенции и выполняющая консультативную функцию. Субвенция предполагает целевое использование средств и возврат в случае отклонения от цели. Вопрос о результативности расходования бюджетных средств неизбежен в любой системе. Реорганизация — это не экономия ради экономии, а перераспределение ресурсов в пользу активной исследовательской среды.

Логика реформы очевидна: средства должны идти на поддержку молодых ученых, грантовых программ, лабораторий, международных стажировок, инфраструктуры и интеграции в глобальные научные сети. Наука развивается там, где есть конкуренция, мобильность и международное сотрудничество.

Албания, Казахстан, страны Восточной Европы уже прошли путь трансформации академических систем, усилив университетскую модель. Китай, сохраняя академические институты, одновременно сделал ставку на университетские исследовательские центры мирового уровня. Южная Корея добилась технологического рывка именно через университетскую и индустриальную интеграцию.

Таким образом, упразднение Президиума НАНА — это не ликвидация науки, а попытка изменить управленческую философию. Наука не должна быть закрытым ареопагом. Она должна быть конкурентной, интегрированной, результативной.

И напоследок.

В этом контексте параллель с инициативой вице-спикера Рафаэля Гусейнова выглядит почти символической. Предложение переименовать «Милли Меджлис» в «Миллет Меджлиси», мотивированное грамматической точностью и ссылками на турецкую практику, звучит, безусловно, изящно. Лингвистика — наука серьезная. Но возникает невольный вопрос: не слишком ли много внимания мы уделяем вывеске, когда речь должна идти о содержании?

Можно бесконечно спорить о том, корректнее ли «milli» или «millət», приводить примеры «mədəniyyət sənayesi» вместо «mədəni sənaye» и апеллировать к турецкому опыту. Однако ни одна орфографическая поправка не увеличит ВВП, не создаст рабочих мест и не поднимет научные индексы цитируемости. Название — это рамка. Вопрос в том, что находится внутри.

В некотором смысле дискуссия о смене названия парламента звучит как иллюстрация более широкой проблемы: иногда проще отредактировать табличку на фасаде, чем провести структурную реформу внутри здания. И если уж говорить о турецком опыте, то, возможно, стоило бы внимательнее присмотреться не только к названию парламента, но и к тому, как там интегрированы университеты в экономику, как работают научные технопарки и как выстроена система грантовой поддержки. Это что касается науки.

Есть ощущение, что парламентарии, увлеченные филологической точностью, рискуют повторить судьбу тех структур, которые сегодня подвергаются реорганизации: форма остается, а общественный запрос на результат усиливается. Ирония в том, что судьба любого института решается не в названии, а в эффективности.

Реформа науки — это разговор о содержании. О том, где создаются знания, кто их производит и как они работают на страну. Все остальное имеет отношение к вопросам стилистики.

 

Вице-президент США Джеймс Дэвид Вэнс в рамках поездки по Южному Кавказу побывал в Армении, где встретился с премьер-министром Николом Пашиняном, а затем посетил Азербайджан. В числе ключевых тем визита обсуждался проект «Маршрут Трампа за международный мир и процветание» (TRIPP) — транспортная связка, которая должна соединить Азербайджан с Турциеи через территорию Армении и открыть грузам из Центральной Азии путь на Запад в обход России и Ирана.

В Ереване Вэнс произнес фразу, которая в протокольном смысле звучит как уважительныи комплимент, но при внимательном чтении превращается в смысловую конструкцию, способную запускать спор о терминах и наследовании. «Армения — это одна из самых древних христианских стран во всем мире; настоящии фундамент христианскои цивилизации и культуры. Будучи глубоко верующим христианином, я понимаю значение этои страны для всего мира и для религии, которую разделяют премьер-министр и я», — сказал он.

На эту реплику отреагировал историк Филипп Экозьянц, опубликовав пост в Facebook. И важный момент: Экозьянц не спорит с тем, что христианская традиция связана с территориеи Армении. Он выбирает другую точку входа — смысл фразы и то, как такие формулировки закрепляют привычные представления.

Первыи «крючок», на который он обращает внимание, — не религия и даже не «древность», а объект высказывания. «Обратите внимание, Вэнс не говорит об армянском народе, он говорит о стране, о территории», — пишет Экозьянц. Это не придирка к стилистике, а заявка на контекст: разговор не о том, кто «более христианин», а о том, что именно мы называем «Арменией», когда произносим это слово в историческом контексте.

Дальше Экозьянц делает ход, который и задает нерв всему посту: он признает традиционный сюжет о проповеди апостолов, но тут же отделяет религиозную память от политико-исторического выводa, которыи, по его мнению, делается автоматически. «И действительно, согласно преданию, апостолы проповедовали на территории Армении, обращая местное население в христианскую веру. Сегодня мы, армяне, ошибочно считаем себя единственными потомками тех первых христиан Армении, а Республику Армения наследницеи всеи территории Армянского нагорья, которое называли Великои Армениеи», — отмечает он.

Здесь появляется ключевое слово — «ошибочно». Экозьянц утверждает, что современная идентичность нередко строится на простом механизме: если в древних текстах встречается «Армения», значит речь идет о нынешнем государстве; если говорится о древних «армянах», значит это прямые предки современного народа в нынешних границах и смыслах. Его пост, по сути, направлен против этой «автоматичности».

Чтобы показать, что позиция автора не возникла внезапно, можно вспомнить его прежние высказывания, сделанные несколько лет назад. И там он формулирует мысль еще прямее: «в самом начале географы и картографы Арменией называли один из регионов Азии. Поначалу это был просто азиатскии регион. А армянами называли всех, кто его населял, всех без исключения».

Важно, что Экозьянц подкрепляет эту формулу уточнением, которое он сам считает принципиальным: «Причем большинство тех, кто населял эту Армению, были мусульмане. Просто человек живет там и его называли армянином». То есть «армянин» в этой логике — не про «кровь» и не про конфессию, а про принадлежность к территории.

Далее он добавляет второй пласт: как, по его мнению, менялся смысл термина. «По словам Экозьянца, чуть позже армянами стали называть христианскую секту. И из региона Армения попытались сделать христианское государство Армения», — это уже не просто лингвистика, а переход к идее о том, что география и религия со временем начали работать как инструменты формирования политического образа.

Чтобы читатель не воспринимал такую логику как уникальную именно для армянского случая, Экозьянц приводит важное обобщение: в истории часто путают древние названия с современными государствами. В качестве иллюстрации упоминаются Волжская Булгария и современная Болгария, современная Албания и Кавказская Албания, а также надпись «Германик» в Гобустане, которая совсем не означает «немецкий след». Эти примеры в тексте работают как предупреждение: совпадение слова не доказывает совпадение смысла.

Затем Экозьянц предлагает дисциплинировать разговор и свести его к двум вопросам. Это важная композиционная опора: он не распыляется, а пытается выстроить свою систему координат.

Первый вопрос у него звучит так: что такое Великая (Большая) Армения, где, согласно древним текстам, первые христиане распространяли свою веру. И ответ он дает предельно определенно: «Великая Армения — это физико-географический регион с границами, которые не менялись в течение всеи известнои истории, поскольку были не политическими, а естественными». Дальше следует ключевое разведение: «Политические (или государственные), как известно, менялись практически после каждой войны. Таким образом, государство Армения, которое существует сегодня, не может быть наследником огромного природного региона только потому, что их названия совпадают. Очень важно понимать, что Большая Армения и государство Армения — это два совершенно разных понятия».

Это, по сути, центральная тезисная связка поста. Она не о том, кто «имеет право» на историю, а о том, что географический термин и государственный термин живут по разным правилам. Экозьянц требует от читателя мысленного разделения: «регион» не равен «государству», даже если слова одинаковые.

Второй вопрос — кого называли армянами. Здесь автор начинает перечислять источники и цитировать словарные определения, утверждая, что ранние толковые словари XVI–XVII веков описывают «армян» как жителей Армении именно как региона, а не государства. Он приводит конкретные названия и годы изданий: Onomasticon propriorum nominum Конрада Гесснера (1544, 1551), Lexicon Universale Historico Geographico Иоганна Якоба Хофмана (1698), Dictionnaire Geographique Universel (1750), Le Larousse (1907–1910). И рядом дает формулы, которые для него важны как смысловой каркас: «Армяне — это народ, который проживает в данном регионе», «Армяне — это люди, населяющие Армению», «армяне — это собственно название народов Большои Армении», «Армянин — тот, кто из Армении».

Замысел Экозьянца здесь ясен: он показывает, что в европейской справочной традиции слово «армяне» фиксировалось через территориальность. То есть по принципу «откуда ты», а не «кем ты являешься» в современном национальном смысле. Автор использует справочники как доказательство того, что семантика термина была шире нынешней.

Дальше Экозьянц усиливает аргумент, вводя дополнительный смысл, возникающий, по его словам, в XVII веке: «термин «армяне» получил еще одно толкование — так стали называть христианскую секту, которая проповедовала на территории Армянского нагорья». И в качестве демонстрации он приводит «Словарь Бруассиньера» 1644 года, где рядом с описанием Армении, границы которой, как подчеркивает Экозьянц, совпадают с Армянским нагорьем, появляется формула о населении и религии: «Армяне — народы этой большой страны Армения… Что касается религии, то большая часть армян являются магометанами. Однако есть здесь множество христиан из секты, которую также называют «армяне».

Для Экозьянца это один из самых сильных фрагментов: он показывает одновременное существование двух смыслов — территориального («народы страны Армения») и конфессионального (христиане как отдельная группа, тоже называемая «армяне»).

Следующий ход — подтверждение «изнутри», то есть через армянского автора. Экозьянц ссылается на Аракела Даврижеци, описывающего переселения при шахе Аббасе, и приводит цитаты, где говорится о выселении «всех жителей Армении — и христиан, и евреев, и магометан» и о том, что «не оставить ни единой живой души, будь то христианин или магометанин». В его трактовке эти фрагменты снова подтверждают: «жители Армении» описываются как смешанное по вере население региона, а не как монолитная общность, совпадающая с нынешними представлениями о термине «армяне».

И наконец, самый жесткий и политически заряженный элемент его поста — объяснение того, как произошло «фактическое перерождение» армян «из всего населения Великои Армении в исключительно христианскую общину». Экозьянц связывает этот процесс с эпохой, когда «папскии Рим и христианские правители Европы решили создать внутреннюю оппозицию в Османскои империи», способную противостоять султану и «легко управляться бы из Европы».

Он утверждает, что для этой задачи «выбрали христианскую общину на территории Великои Армении, превратили ее в отдельныи народ под названием «армяне» и вручили этому народу древнюю историю, которая на самом деле принадлежала не ему одному».

Экозьянц фактически говорит о конструировании идентичности как о политическом проекте. Он не ограничивается лингвистикой и географией, он добавляет «историческую кухню» и называет акторов, которые, по его мнению, направляли процесс.

Важное здесь то, что Экозьянц предлагает читателю не «переписать историю», а прежде всего переопределить словарь, которым мы эту историю описываем. Его мысль проста и в то же время неудобна: древние термины не обязаны совпадать с современными смыслами, а совпадение названий не доказывает преемственность автоматически. Отдельной линией он подчеркивает, что христианская традиция на этой территории реальна, но выводы о наследовании и «единственных потомках» требуют, по его мнению, куда более строгого отношения к понятиям.

Какой вывод уместен в публицистическом формате без претензии на научный вердикт? Пост Экозьянца ценен не тем, что он «ставит точку», а тем, что он заставляет заново посмотреть на привычные формулы и спросить: что именно мы подразумеваем, когда говорим «Армения», «Великая Армения», «армяне».

Текст историка построен на том, что он считает доказательствами, и он настойчиво предлагает читателю мыслить через источники и определения. Согласие или несогласие с его реконструкцией не отменяет главного эффекта: он переводит разговор из автоматической веры в готовые схемы в режим внимательного чтения терминов, на которых эти схемы держатся.

 

Господа церковники, похоже, окончательно расчехлились. Еще немного — и щекастый лик Самвела Карапетяна будет смотреть со стен монастырей и приходов, а там, глядишь, и до «особого почитания» рукой подать. А дело вот в чем.

Католикос всех армян Гарегин II на встрече с американским адвокатом Робертом Амстердамом обсудил судебные процессы. «В ходе встречи были обсуждены судебные процессы над находящимися в заключении епископами и национальным благотворителем Самвелом Карапетяном», — говорится в официальном сообщении. Формулировка звучит так, будто речь идет о фигуре почти исторического масштаба, а не о гражданине России и российском предпринимателе.

Эпитет, прямо скажем, внушительный. Почти канонический по звучанию. И это при том, что благотворитель, мягко говоря, не в лучшем правовом положении. Один благотворитель, Рубен Варданян, совсем недавно уже произносил последнее слово в бакинском суде. Этот — пока не на свободе. Но в церковной канцелярии, судя по всему, решили не мелочиться.

И здесь возникает вопрос уже не юридический, а скорее стилистико-нравственный. Как докатилась церковь до того, чтобы раздавать столь высокие титулы бизнесменам с иностранным гражданством? С каких пор российский предприниматель автоматически превращается в «национального благотворителя» на уровне официальных формулировок духовного центра?

Но тут уже даже не стилистика — тут политическая акустика. Формулировки иногда говорят больше, чем официальные заявления. И если в сообщении духовного центра звучит «национальный благотворитель Самвел Карапетян», то вопрос возникает совсем иной: а на что, собственно, намекают?

Или, быть может, уже не намекают вовсе, а говорят предельно прямо.

Российский предприниматель. Гражданин России. Новоизбранный глава партии «Сильная Армения». И одновременно — персона, которую в церковной риторике поднимают до почти символического уровня. Слишком много совпадений для случайности, слишком много акцентов для простой вежливости.

Выглядит это как аккуратное, но вполне читаемое выстраивание ориентиров. Мол, вот он — новый центр притяжения, новый тяжеловес, новая фигура, вокруг которой можно выстраивать смысловые конструкции. Уже не просто бизнесмен, уже не просто участник судебной хроники, а почти общественно-национальный институт.

Церковь, которая традиционно должна держаться над схваткой, вдруг начинает говорить языком, в котором отчетливо слышатся политические интонации. И в этих интонациях слишком явственно проступает российский контур.

Возникает ощущение, что Карапетян в этой истории выступает не только как предприниматель. И даже не столько как предприниматель. Скорее как фигура более широкого назначения — политического, идеологического, а возможно, и кураторского.

Слишком демонстративная теплота, слишком высокие эпитеты, слишком характерный выбор слов.

Да уж, товарищ майор, как говорится, никогда не был так близок к провалу.

В Эчмиадзине внезапно растрогались и сообщили, что «с глубокой скорбью узнали о явно сфабрикованных приговорах, вынесенных в отношении военных и политических лидеров арцаха, незаконно удерживаемых в Баку».

Про «незаконно удерживаемых» — особенно трогательно. Сразу вспоминается финал «Кавказской пленницы»:

— Это самосуд! Я требую, чтобы меня судили по нашим, советским, законам!
— А покупал ты ее по советским законам? Или, может, по советским законам ты ее воровал?

Просится аналогия. Вот эти «незаконно удерживаемые» — по каким именно юридическим, человеческим или божьим законам совершали геноцид в Ходжалы? По каким канонам изгоняли коренное азербайджанское население из их домов? По какому праву десятилетиями удерживали и разрушали чужую для них землю? И где тогда был Священный Престол? Почему в Эчмиадзине не били в колокола, не взывали к миру, не пытались остановить агрессию Армении против Азербайджана? Наверное, не хотели. 

Теперь же в Эчмиадзине обещают продолжать «последовательные усилия» через свои структуры по всему миру, на международных и межцерковных площадках, добиваясь освобождения «захваченных армян» и их возвращения на родину. Ну что ж, попытка — не пытка. Можно и продолжать.

Но есть и другой вариант — разом прекратить оболванивать целый народ сказками о вседозволенности и безнаказанности: мол, делайте что угодно, вам за это ничего не будет. Будет! И уже есть! Можем поспорить. Тем более сегодня для таких споров день вполне подходящий.

Приговоры, которые сегодня огласил Бакинский суд в отношении армянских сепаратистов, получивших сроки от 15–20 лет до пожизненного заключения, стали не «политическим эпизодом», как это пытаются подать в Ереване, а итогом процесса, где по пунктам разбирались преступления против человечности и военные преступления. К завершению судебного разбирательства было раскрыто достаточное количество фактов, подтверждающих преступные деяния обвиняемых, заслушаны свидетельские показания, собрана доказательная база. Это то, что обычно и называют правовой процедурой: не истерика, не лозунг, не симпатии и антипатии, а материалы дела, показания, факты.

Но армянская реакция, разумеется, не могла быть спокойной. Более того, она выдала главное: значительная часть политического и медийного поля в Армении по-прежнему требует не мира, а оправдания чудовищных преступлений, прикрываясь красивыми словами.

Симптоматично, что Telegram-канал «Баграмян 26» попытался перевести разговор в плоскость «картинки для внешнего мира», заявив, будто «руководство Азербайджана вынуждено балансировать одновременно на двух струнах: показывать мировому сообществу, что идет на примирение и окончательный мир с Арменией и одновременно демонстрировать значительной внутренней массе, выступающей против мира, что продолжает «карательную» стратегию». И тут же вбросил эффектную фразу: «Здоровый и справедливый мир нельзя построить на человеческих костях!».

Вот только проблема в том, что эти слова в устах тех, кто десятилетиями закрывал глаза на кровь и разрушения, звучат не как гуманизм, а как попытка подменить причинно-следственную связь. Потому что именно на человеческих костях пытались «строить процветание» те, кто долгие годы держал оккупированными территории, вычищал города и села, превращал чужую землю в серую зону без закона и ответственности. Нельзя построить здоровый мир на человеческих костях, это правда. Но еще точнее будет другое: нельзя построить мир на оправдании тех, кто эти кости оставил. И когда сегодня в Армении проходит митинг с требованием фактически вывести преступников из-под ответственности, когда в Москве у посольства Армении начинается акция в защиту сепаратистов и ААЦ, становится ясно, что речь идет не о «мире любой ценой», а о цене безнаказанности.

То есть о попытке сделать вид, будто ничего страшного не произошло, и будто виноват тот, кто осмелился назвать преступление преступлением. И вот здесь напрашивается вопрос, от которого многим так хочется уйти: как можно на пороге подписания мирного договора между Азербайджаном и Арменией закрывать глаза на деяния сепаратистов в угоду политическим амбициям? Как можно требовать освобождения тех, чьи дела рассматриваются в правовом поле, на основании доказательств и свидетельских показаний, лишь потому, что кому-то удобнее вернуть старую схему давления и торга? Как можно в один и тот же день говорить о «перевернутой странице многолетнего конфликта», а другой рукой раздувать кампанию, где под «справедливым миром» подразумевается фактическая амнистия за тяжелейшие преступления? Тем более что контраст сейчас буквально ослепляющий.

Только вчера Президент Азербайджана и премьер-министр Армении получили Премию Заида за человеческое братство. Премьер Армении заявил, что Армения и Азербайджан перевернули страницу многолетнего конфликта. Это, как ни крути, политический и символический сигнал: стороны пытаются выйти из логики вечного взаимного обвинения к логике договоренности. И именно в этот момент, когда любой внешний игрок обязан хотя бы не мешать, появляется тот самый поджигатель, который не просто «сомневается» или «переживает», а системно и дотошно работает на срыв процесса. Имя этого поджигателя давно известно. Это Франция.

Принятие предвзятой резолюции Национальным собранием Франции на фоне бакинского процесса стало наглядной демонстрацией того, что Париж не отказался от планов вновь обострить ситуацию в регионе. Формально документ, конечно, пытаются подавать как «гуманитарный» и «правозащитный». Но по факту он выглядит как политический инструмент, направленный на дискредитацию азербайджанского правосудия и на подрыв самой идеи ответственности. Резолюция содержит призыв освободить армянских сепаратистов из Бакинской тюрьмы. Проект представил депутат Лоран Вокье. Текст проталкивала группа дружбы Франция–Армения. И голосование было показательным до неприличия: «за» проголосовали все присутствующие 183 парламентария.

Этот набор деталей важен, потому что он разрушает любимую французскую легенду о «тонкой дипломатии». Тут нет тонкости. Тут есть демонстративное, строевое, почти единогласное решение, где никто не потрудился хотя бы изобразить интерес к фактам дела. Ни к свидетельским показаниям. Ни к юридической квалификации. Ни к тому, что речь идет о преступлениях, от которых регион десятилетиями не мог оправиться. Французский парламент предпочел не правовую логику, а лоббистскую. И сделал это ровно тогда, когда мирный процесс нуждается в максимально осторожных сигналах, а не в провокациях. Дальше начинается самое неприятное для Парижа: эта резолюция не случайность и не «инициатива отдельных депутатов». Это часть общей линии, в которой Франция и ее руководство подрывают мирную повестку в регионе и пытаются создать новую напряженность.

Причем делают это привычно: с улыбкой, с высокими словами, с многозначительными жестами, но с холодным расчетом. Еще осенью 2025 года в Копенгагене, в рамках 7-го саммита «Европейского политического сообщества», Эмманюэль Макрон, прибыв на встречу с Президентом Азербайджана, просил положить конец напряженности между двумя странами и восстановить отношения. Тогда это выглядело как попытка «перезагрузки». Сегодня очевидно: искренности там было ровно столько, сколько нужно для фотографии и протокольной улыбки. Потому что если человек действительно хочет разрядки, он не позволяет своим институциям превращаться в фабрику резолюций, направленных против партнера. А если позволяет, значит, «перезагрузка» была только тактической паузой.

И это как раз классическая французская многоходовка: говорить о мире, пока удобнее говорить о мире, и подталкивать к конфликту, когда конфликт дает политические дивиденды. Париж привык играть в такого европейского режиссера: он расставляет декорации, назначает героев и злодеев, пишет мораль в финале. Вот только Южный Кавказ не театральная сцена, и здесь слишком много реальных могил, разрушенных домов и человеческих судеб, чтобы Франция могла позволять себе сценарные эксперименты. Особенно цинично выглядит то, что Франция продолжает попытки нанести удар по мирным усилиям США, а также воспрепятствовать развитию связей региона с ЕС и НАТО.

Это важная деталь: Париж любит произносить слово «Европа» так, будто оно принадлежит ему на правах частной собственности. Но когда регион пытается выстроить прагматичные отношения с западными структурами и укрепить безопасность, Франция предпочитает не помогать, а фильтровать и тормозить, руководствуясь своими интересами и своим «армянским направлением». Это не про геополитику в чистом виде. Это про стиль.

Французский стиль в том, чтобы одновременно учить других «правам» и «принципам», а самому оставлять за собой право на любые маневры. В одном кармане у Парижа — резолюции о «справедливости», в другом — контакты, переговоры и торг там, где это выгодно. И когда на столе лежит мирный договор между Азербайджаном и Арменией, Франция внезапно достает именно тот инструмент, который может обострить ситуацию: вмешательство в тему сепаратистов, давление через парламентаризм, моральный шантаж. То есть все то, что не лечит конфликт, а раздирает его на старые швы.

А теперь еще одна деталь, которую Франция особенно не любит вспоминать, когда говорит с кем-то свысока. Париж сегодня пытается изображать «совесть Европы», но одновременно продолжает проводить политику фактического вытеснения населения с колониальных территорий, используя правовые и силовые механизмы контроля.

В заявлении Бакинской инициативной группы приводятся цифры, от которых трудно отмахнуться: согласно переписям 2019 и 2025 годов, коренное население канаков в Новой Каледонии переживает демографический спад. Если в 2019 году численность постоянного населения составляла 271 407 человек, то к 2025 году она сократилась до 264 596. За шесть лет минус 6 811 человек, средний ежегодный отток более 1 200, демографическое снижение около 2,5%. Отмечается, что это первый подобный спад за последние 75 лет.

И дальше перечисляются причины, которые для любой «правозащитной Франции» должны быть красной лампой: преднамеренное исключение канаков из социально-экономического развития, ограниченный доступ к образованию и рынку труда, отсутствие перспектив, ухудшение условий жизни, проблемы с доступом к здравоохранению и госуслугам, отсутствие справедливой судебной системы. Отдельно подчеркивается жесткое и дискриминационное поведение правоохранительных органов, действующих, как отмечается, по указаниям метрополии.

На фоне оттока населения ускоряется старение демографической структуры, а политика массового выезда канакской молодежи, особенно активной, трактуется как попытка ослабить местные движения за независимость и изменить баланс в пользу мигрантов из метрополии. Даже в никелевом секторе, где крутятся большие деньги, французские компании, как указывается, компенсируют нехватку местной рабочей силы привлечением работников из Франции и других стран. И это еще не все. Бакинская инициативная группа напоминает о Майотте, пострадавшей от урагана Чидо в 2024 году. Звучали обещания, были заявления официальных лиц. В январе 2026 года министр по делам заморских территорий Наима Мутшу говорила о выделении более 674 млн евро.

Но в бюджете Франции, принятом 2 февраля 2026 года, соответствующие статьи расходов отсутствовали. То есть даже там, где речь идет о собственной территории, своих гражданах и собственной ответственности, Париж умеет красиво говорить и не менее красиво уходить от реальных обязательств. И после всего этого Франция выходит на трибуну и пытается учить Южный Кавказ «справедливости»? После всего этого французские парламентарии требуют освобождения людей, осужденных за тяжелейшие преступления, игнорируя доказательства и показания?

После всего этого Макрон изображает миротворца в Копенгагене, а затем позволяет своей политической машине снова идти на обострение? Это уже не двуличие в бытовом смысле. Это системная модель поведения. Именно поэтому в момент, когда Азербайджан и Армения — по крайней мере на уровне официальных заявлений и символов вроде Премии Заида — демонстрируют готовность «перевернуть страницу», Франция делает все, чтобы эту страницу вырвали из книги и разорвали на клочки. Потому что Парижу нужен не мир как результат, а конфликт как инструмент влияния.

Ему выгодно оставаться обязательным посредником, судьей, комментатором, «голосом Европы». Ведь настоящий мирный договор, подписанный без французских интриг, резко уменьшает французскую ценность как игрока. Вот почему предвзятая резолюция Национального собрания — это не отдельная выходка, а элемент общей стратегии. И вот почему она так опасна именно сейчас. Мирный процесс не терпит поджигателей. Он особенно не терпит тех, кто умеет улыбаться на встречах, просить «снять напряженность», а затем дотошно, шаг за шагом, резолюция за резолюцией, подтачивать фундамент доверия.

И если задаваться главным вопросом сегодняшнего дня, то он звучит просто: кто действительно помогает миру, а кто лишь прикрывает политические амбиции словом «мир»? Ответ, к сожалению, лежит на поверхности. Когда в одном месте суд устанавливает ответственность за преступления, а в другом месте парламент требует освободить осужденных, игнорируя факты, — это не про гуманизм. Это про подрыв. И имя этого подрыва — Франция.

В Армении за один день была публично вскрыта та линия разлома, которая накапливалась годами и до последнего времени маскировалась формулами «баланса» и «многовекторности». Заявления премьер-министра Никола Пашиняна и экс-президента Роберта Кочаряна показали, что речь идет не о тактических разногласиях, а о принципиально разных представлениях о безопасности, суверенитете и внешнеполитической ориентации страны.

Пашинян в своем последнем выступлении впервые перевел разговор о России и ОДКБ из плоскости недовольства в плоскость прямого обвинения. Он заявил, что было принято решение об уничтожении армянской государственности и суверенитета, тем самым фактически обозначив источник экзистенциальной угрозы. В его логике зависимость от прежней системы безопасности не просто не сработала, а стала фактором риска для самой Республики Армения.

Ключевым элементом этой позиции стало утверждение, что смертельная опасность была преодолена благодаря двум событиям: соглашению, достигнутому в Праге 6 октября 2022 года, где Армения и Азербайджан признали территориальную целостность друг друга на основе Алма-Атинской декларации, и замораживанию членства Армении в ОДКБ. Таким образом, Пашинян фактически зафиксировал отказ от прежней модели безопасности, в которой ОДКБ и Россия рассматривались как базовые гарантии.

Эта линия была дополнена заявлением о задачах армянской армии. Пашинян четко обозначил, что у Вооруженных сил Армении нет и не будет иных задач, кроме защиты международно признанной территории площадью 29 743 квадратных километра и участия в миротворческих миссиях на основе международных договоров. Этот тезис закрывает прежнюю двусмысленность, когда армия рассматривалась как инструмент решения политических и территориальных вопросов за пределами признанных границ.

Отдельное место в его аргументации занимает тема вооружений. Пашинян прямо заявил, что с 2018 по 2022 год Армения не могла закупать оружие в необходимых объемах, поскольку международные партнеры отказывались от поставок по двум причинам: из-за риска использования вооружений за пределами признанной территории и из-за опасений утечки технических параметров в рамках ОДКБ. В этой конструкции сама принадлежность к блоку подается не как преимущество, а как препятствие для укрепления обороноспособности.

На этом фоне Пашинян делает следующий шаг и увязывает новую архитектуру безопасности с экономикой и инвестициями, в том числе через проект TRIPP. Он подчеркивает, что политика США строится на экономической логике, а проект предполагает многомиллионные инвестиции и, как следствие, дополнительные гарантии безопасности. В этой логике Армения перестает быть заложником российских гарантий и начинает выстраивать безопасность через международные экономические связи и новые центры влияния.

Роберт Кочарян, выступая на пресс-конференции, предложил прямо противоположную картину. Формально он также заявил о разочаровании в ОДКБ, однако тут же оговорился, что организация «ничего не представляет собой без России». Таким образом, проблема, по его версии, заключается не в самой модели, а в недостаточной роли Москвы, а значит решение снова сводится к возвращению под российский зонтик.

Кочарян последовательно выстраивает аргументацию вокруг тезиса о конфликте интересов сверхдержав. Он утверждает, что Грузия при Саакашвили и Украина при Зеленском попытались сыграть на противоречиях США, НАТО и России и получили войну, а Армения при Пашиняне повторила тот же путь. В этой конструкции ответственность за войну и территориальные потери переносится с провалившихся гарантий на саму попытку изменить внешнеполитический курс.

Проект TRIPP в интерпретации Кочаряна становится центральной угрозой безопасности. Он утверждает, что именно через этот проект Армения помещает себя в точку геополитического конфликта и что выйти из нее можно только в случае подключения к проекту России или Китая. Параллельно он апеллирует к иранскому фактору, утверждая, что любые шаги, создающие недоверие в отношениях с Тегераном, недопустимы, поскольку Иран поддерживал Армению в трудные годы.

Характерно и то, как Кочарян описывает роль США. Он заявляет, что не видит у Вашингтона экономического интереса в TRIPP, сводя возможную мотивацию США к контролю над иранской границей и роли Израиля. Тем самым экономическая составляющая проекта фактически отрицается, а западное присутствие подается исключительно как элемент давления и угрозы.

В итоге в армянской политике сталкиваются две несовместимые логики. Пашинян исходит из того, что прежняя система безопасности не только не защитила страну, но и стала источником угрозы, а значит должна быть демонтирована. Кочарян, напротив, утверждает, что отказ от российской орбиты и попытка встроиться в новые проекты лишь усугубляют уязвимость Армении и ведут к повторению катастрофических сценариев.

Это столкновение выходит далеко за рамки персонального конфликта или предвыборной риторики.

Речь идет о выборе между отказом от зависимости, которую в Ереване теперь открыто называют экзистенциально опасной, и попыткой сохранить прежнюю модель, несмотря на ее очевидные провалы.

Именно поэтому вчерашние заявления нельзя рассматривать как рядовые политические реплики. Это фиксация точки, в которой Армения вынуждена определить, чем для нее является Россия — утраченным гарантом или продолжающейся угрозой, и готова ли страна принять последствия этого выбора.

При всей агрессивности кочаряновской риторики, ее главный изъян заключается в другом: она опирается на прошлое, тогда как заявления Пашиняна укладываются в текущий и вполне осязаемый политический контекст. Его обвинения в адрес России прозвучали не в вакууме и не как импровизация для внутренней аудитории. Они стали заметно жестче и прямее после визита министра иностранных дел Армении Арарата Мирзояна в США и накануне приезда в регион вице-президента США Джей Ди Вэнса.

Отсюда и главный вывод: время для Москвы в армянском направлении либо стремительно истекает, либо уже исчерпано. И какими бы резкими ни были попытки Кочаряна удержать прежний нарратив, политическая реальность, зафиксированная заявлениями действующего премьер-министра, указывает на то, что Армения фактически готовится жить без российской опоры — и делает это не в будущем, а уже сейчас.

 

Сегодня исполняется 99 лет со дня рождения Лейлы Векиловой — одной из самых ярких фигур в истории азербайджанского балета, народной артистки Азербайджана и СССР, лауреата Государственной премии.

Как передает Vesti.az, сценическая карьера Лейлы Векиловой стала важной вехой в развитии национального балетного искусства. Обладая редкой пластической выразительностью и глубокой эмоциональной подачей, она создавала сценические образы, в которых органично сочетались драматизм, внутренняя культура движения и психологическая точность.

В 1943 году Лейла ханум Векилова окончила Бакинское хореографическое училище, в 1945-46 годах совершенствовалась в Московском хореографическом училище. Ученица народной артистки СССР, лауреата Государственной премии СССР Гамэр Алмасзаде с 1943-го являлась солисткой Театра оперы и балета им. М. Ф. Ахундова (Баку).

В разные годы балерина исполняла ведущие партии в постановках Адана «Жизель», Глиэра «Красный мак», Чайковского «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик», Минкуса «Дон Кихот», Крейна «Лауренсия», Зейдмана «Золотой ключик», Асафьева «Бахчисарайский фонтан», Бадалбейли «Девичья башня», Гараева «Семь красавиц», «Тропою грома», С. Гаджибейли «Гюльшан» и ряде других балетов. 

Векилова создала выразительные образы в национальных балетах, соединив в исполнительском искусстве технику классического танца и особенности азербайджанской народной хореографии. Отдельное место в ее творчестве занимали роли, требующие не только виртуозной техники, но и глубокого внутреннего наполнения. В образе Гюльянаг в балете Афрасияба Бадалбейли «Девичья башня» Лейла Векилова передавала жизнелюбие и чистоту, а в постановке Арифа Меликова «Легенда о любви» создала многогранный образ Ширин, наполненный трагической силой любви.

Балет Эльмира Аббасова «Чернушка» был создан специально для Лейлы Векиловой, и его хореография изначально учитывала особенности ее сценического темперамента и творческого диапазона. Значимым этапом стала и партия Аиши в балете Гара Гараева «Семь карсавиц», благодаря которой балерина на протяжении многих лет сохраняла ведущие позиции на национальной сцене.

Лейла Векилова скончалась 20 февраля 1999 года в Баку. Она похоронена на Аллее почетного захоронения.

Очередное заявление Киликийского католикосата о намерении обратиться в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) с иском против Турции о «возврате исторической резиденции» в Сисе подается как акт верности памяти и справедливости. Однако за благочестивой риторикой давно скрывается совсем иная логика — политическая, расчетливая и циничная. Речь идет не о храме и не о вере. Речь идет о технологии.

Важно подчеркнуть: Турция за эти годы неоднократно и предельно ясно дала понять, что подобные притязания не имеют перспектив. Турецкие суды последовательно отклоняли иск, и ни на каком этапе не возникло даже намека на готовность пересматривать итоги истории. И тем не менее Киликийский католикосат вновь вытаскивает этот кейс на поверхность. Возникает закономерный вопрос — зачем?

Ответов здесь несколько, и все они лежат за пределами религии.

Первый мотив, вероятно, связан с расчетом на изменение политической атмосферы вокруг Турции. В последние годы Анкара пытается выстраивать более прагматичные отношения с соседями, в том числе с Арменией. Пусть осторожно, пусть без прорывов, но сам факт контактов создает у определенных сил ощущение «окна возможностей».

Добавим сюда переговоры о мирном договоре между Арменией и Азербайджаном — и становится понятно, откуда берется иллюзия: если регион входит в фазу относительной разрядки, значит, можно попробовать навязать Турции «гуманитарный жест» под давлением Запада. Не через дипломатию, а через суд. Не через договоренности, а через чувство вины.

Второй мотив — пробный характер иска. Сис никогда не был конечной целью. Это лишь тест. Сам католикосат и связанные с ним структуры не скрывают, что рассматривают этот процесс как «первый шаг». Если удастся хоть где-то зацепиться — создать прецедент, проломить стену, продавить формулировку, — дальше последует попытка масштабирования.

От одной резиденции — к «церковному имуществу». От имущества — к компенсациям. От компенсаций — к разговорам о репарациях за события 1915 года. А за репарациями, как показывает история, неизбежно возникают и территориальные фантазии. Это не случайность и не эмоция, а логика поэтапного давления.

Третий мотив — банальная выгода. За годы Киликийский католикосат выстроил вокруг темы 1915 года устойчивую инфраструктуру. Судебный процесс стал формой существования. Он не требует победы, он требует продолжения. Каждый новый этап — повод для мобилизации диаспоры, для сборов средств «на юридическую борьбу», для конференций, заявлений, пресс-конференций, обращений к «международному сообществу».

Таким образом, трагедия превращена в постоянный источник политического и финансового ресурса. Это и есть индустрия претензий, где память давно обслуживает текущие интересы.

Но чтобы понять, почему именно Киликийский католикосат оказался в центре этой схемы, нужно смотреть глубже — в историю его формирования.

Тема судебного процесса вокруг Киликийского католикосата в Сисе и его имущества, по мнению директора Центра истории Кавказа Ризвана Гусейнова, — это, по сути, пиар-история с выраженной антитурецкой идеологической направленностью. Как отмечает эксперт, цель подобных инициатив очевидна: продемонстрировать спонсорам, прежде всего либеральным западным политическим кругам, наличие некоего рычага давления на турецкое государство. По словам Гусейнова, Киликийский дом находится под влиянием Франции и ряда европейских стран, в том числе частично и Ватикана.

С юридической точки зрения, считает историк, эта тема выглядит крайне сомнительно. Киликийский дом утверждает, что был изгнан в период так называемого «геноцида армян» с этих территорий и впоследствии переехал в Ливан. Однако, подчеркивает Гусейнов, отсутствует какая-либо доказательная база, подтверждающая, что против него имел место геноцид.

Как поясняет эксперт, речь шла о военном периоде, когда на этих территориях происходили боевые столкновения. Более того, по его словам, Киликийский дом фактически руководил повстанческим движением и террористической деятельностью против Османского государства. В этих условиях, считает историк, вполне логично, что он был выселен и впоследствии переместился на территорию Ливана. При этом, добавляет он, у Киликийского дома отсутствует правосубъектность.

Начиная с 2015 года, напоминает Гусейнов, Киликийский дом инициировал ряд судебных процессов против турецких властей, обращаясь в различные инстанции. Однако ключевая проблема, по его оценке, заключается именно в отсутствии правосубъектности: по турецкому законодательству Киликийский дом является иностранной организацией и не может быть признан юридическим лицом в Турции.

Соответственно, подчеркивает эксперт, он не имеет права претендовать на собственность на территории Турции. Кроме того, нормы международного права предусматривают истечение срока давности, что, по мнению Гусейнова, не позволяет заявлять претензии на конфискованное или покинутое имущество спустя более чем сто лет. Он также обращает внимание на то, что в турецкой правовой системе действует закон о заброшенном имуществе, согласно которому Министерство юстиции Турции считает подобные требования о возврате недвижимости необоснованными.

Говоря о возможной роли Европейского суда по правам человека, Ризван Гусейнов отмечает, что ЕСПЧ не располагает какими-либо реальными рычагами давления на Турецкую Республику. По его оценке, весь процесс носит характер политического шоу. Как подытожил эксперт, и это шоу спланировано определенными западными кругами, в первую очередь Францией.

А ведь и правда: после исхода из Киликии католикосат окончательно закрепился в Ливане — стране, которая десятилетиями находилась под французским мандатом. И это не второстепенная деталь. Французский мандат был не просто формой управления территорией, а инструментом создания лояльных институтов и элит, ориентированных на внешнее покровительство и давление через международные структуры. Именно в этой политической среде Киликийский дом институционально оформился в своем нынешнем виде, усвоил язык прав, судов, деклараций и моральных ультиматумов.

Франция в этой конструкции играет особую роль. Она исторически была и остается главным европейским адвокатом армянской повестки, особенно в ее максималистском, конфронтационном варианте. Не случайно именно франкоязычное пространство, Брюссель и Страсбург становятся ключевыми площадками для продвижения подобных исков. ЕСПЧ в этой логике — не столько суд, сколько сцена, на которой разыгрывается привычный спектакль: Турция — в роли вечного обвиняемого, католикосат — в роли морального истца, Запад — в роли арбитра,  а диаспора — как источник ресурсов

Так формируется многослойная конструкция, в которой трагедия 1915 года представляет собой универсальный аргумент, не допускающий возражений.

Именно поэтому все разговоры о «возвращении резиденции» выглядят неубедительно. Речь не о Сисе. Речь о том, чтобы в очередной раз напомнить о себе, проверить реакцию Турции, прощупать международную конъюнктуру и, если повезет, заложить основу для новых, куда более масштабных требований. Это не путь к примирению, а стратегия вечного конфликта, потому что конфликт здесь — источник существования.

И Киликийский католикосат в этой логике — не духовный центр, а политический проект, выросший на стыке французского мандатного наследия, диаспорной мобилизации и эксплуатации исторической травмы. «Геноцидные требования» стали не вопросом памяти, а инструментом давления и наживы. И каждый новый иск является расчетливым ходом в большой игре, где прошлое используется для обслуживания настоящего и будущего.

 

Участие Президента Азербайджана Ильхама Алиева во Всемирном экономическом форуме в Давосе в этом году стало не просто частью традиционного международного календаря, а оформилось в самостоятельный внешнеполитический эпизод, в котором Баку последовательно зафиксировал свою роль как регионального актора с глобальной повесткой. Итоги поездки выходят далеко за рамки экономических дискуссий и демонстрируют, что Азербайджан использует Давос прежде всего как площадку для политической артикуляции, выстраивания стратегических контактов и институционального закрепления новых форматов влияния.

Насыщенность двусторонних встреч главы государства в Давосе сама по себе стала показательной. В течение форума Ильхам Алиев провел переговоры с президентом США Дональдом Трампом, президентами Израиля и Финляндии Ицхаком Герцогом и Александром Стуббом, премьер-министром и главой МИД Катара Мухаммадом бин АбдуРрахманом Аль Тани, премьер-министром Курдистанского региона Ирака Масруром Барзани, экс-премьером Чехии Андреем Бабишем, а также с ключевыми фигурами глобального финансового и корпоративного мира — Ларри Финком (BlackRock), Джейми Даймоном (J.P. Morgan), Расселом Харди (Vitol), Адебайо Огюнлеси (Global Infrastructure Partners), Коннором Тески (Brookfield), Султаном Ахмедом бин Сулайемом (DP World), Андре Эстевесом (BTG Pactual), Якобом Ааруп-Андерсеном (Carlsberg Group), Адрианом Макдоналдом (Dell Technologies EMEA), Мортеном Дирхольмом (Vestas Wind Systems), а также с президентом ЕБРР Одиль Рено-Бассо и генеральным директором ВОЗ Тедросом Адханомом Гебрейесусом.

Такой перечень контактов отражает не ситуативный, а системный интерес к Азербайджану как к узловой точке пересечения политики, энергетики, инфраструктуры и финансов.

Ключевым содержательным элементом давосского участия стали публичные заявления Президента Азербайджана на панельной сессии «Определение экономической самобытности Евразии» и в рамках мероприятия «Завтрак с руководством Азербайджана». Именно эти выступления получили широкое международное освещение и были интерпретированы как политическое подведение итогов постконфликтного этапа в регионе. Ильхам Алиев фактически зафиксировал завершение военной главы в армяно-азербайджанских отношениях, подчеркнув, что решение остановиться и перейти к миру было осознанным и совместным шагом лидеров двух стран.

При этом он предельно жестко обозначил провал международных посреднических механизмов, напомнив о нереализованных резолюциях Совета Безопасности ООН и бесплодной деятельности ОБСЕ, и тем самым вновь артикулировал тезис о том, что восстановление суверенитета и территориальной целостности Азербайджана стало результатом собственных действий страны, а не внешнего арбитража.

Важно, что эта политическая риторика в Давосе была сразу же подкреплена практическими примерами. Президент Азербайджана указал на уже начавшееся экономическое и транзитное взаимодействие с Арменией — снятие ограничений на транзит грузов из России и Казахстана, поставки нефтепродуктов, формирование новых торговых маршрутов. В этом контексте мир был представлен не как декларация, а как инструмент прагматичного сотрудничества и региональной связности.

Отдельной линией в Давосе прозвучала энергетическая тема.

Международные СМИ, включая европейские и арабские издания, акцентировали внимание на том, что на фоне усилий ЕС по диверсификации энергоснабжения Азербайджан окончательно закрепляется в статусе одного из ключевых поставщиков природного газа. Экспорт в 16 стран, включая 10 государств ЕС, был представлен как конкурентное преимущество, основанное не только на ресурсной базе, но и на надежности инфраструктуры и политической предсказуемости.

При этом Ильхам Алиев не стал ограничиваться традиционной энергетикой, сделав акцент на диверсификации и «зеленом переходе»: заявленные планы по получению к 2032 году 8 гигаватт солнечной и ветровой генерации были восприняты как сигнал долгосрочной трансформации энергетической модели страны.

Однако главным институциональным итогом Давоса стало участие Президента Азербайджана в создании и подписании Устава «Совета мира» — новой международной структуры, инициированной президентом США Дональдом Трампом. Церемония подписания, прошедшая непосредственно в Давосе, стала символическим моментом, в котором Баку оказался в числе государств-учредителей. Устав был подписан Дональдом Трампом и представителями еще 18 стран, включая Ильхама Алиева. Присутствие на церемонии премьер-министра Армении Никола Пашиняна придало событию дополнительный политический вес, подчеркнув региональный контекст инициативы.

Сам «Совет мира», согласно уставу, задуман как структура, взаимодействующая с ООН, но не подменяющая ее, и ориентированная на практическое урегулирование конфликтов. Для постоянного членства предусмотрен взнос в размере 1 млрд долларов, направляемый в фонд реконструкции. Подписание Устава Азербайджаном в этом контексте стало не только дипломатическим жестом, но и подтверждением того, что Баку рассматривается Вашингтоном как партнер, способный участвовать в формировании новой архитектуры международной безопасности.

Показательно, что сразу после церемонии подписания Устава состоялась отдельная встреча Ильхама Алиева и Дональда Трампа в расширенном составе. В ходе беседы были затронуты вопросы нормализации армяно-азербайджанских отношений, региональной связности, включая Зангезурский коридор и проект TRIPP, а также значение Совета мира как инструмента стабилизации на Ближнем Востоке и за его пределами. Приглашение Азербайджана в число государств-учредителей Совета было прямо увязано с оценкой роли республики как фактора мира и устойчивости.

В итоге Давос для Ильхама Алиева стал площадкой, где Азербайджан не столько «встраивался» в глобальные процессы, сколько демонстрировал собственную субъектность. Политическая повестка — от постконфликтного устройства Южного Кавказа до участия в формировании новых международных институтов — явно превалировала над экономической, хотя последняя служила важным фоном и инструментом.

Подписание «Устава Совета мира», интенсивные контакты с лидерами государств и глобального бизнеса, а также четкая артикуляция региональной стратегии позволяют говорить о том, что участие Президента Азербайджана в Давосском форуме стало не протокольным, а стратегическим — с расчетом на долгую игру и закрепление Баку в новой конфигурации мировой политики.

 

Предстоящая трехсторонняя встреча представителей России, Украины и США в Объединенных Арабских Эмиратах (ОАЭ) становится первым за долгое время форматом, в котором все ключевые стороны конфликта оказываются включены в единый переговорный процесс, пусть и при посредничестве Вашингтона. О ее проведении публично заявил президент Украины Владимир Зеленский на полях Всемирного экономического форума в Давосе, уточнив, что переговоры должны состояться в ближайшие дни в Абу-Даби.

Фон этих консультаций крайне плотный и во многом определяющий.

Накануне в Москве состоялась продолжительная встреча президента России Владимира Путина с представителями администрации президента США Дональда Трампа — специальным посланником Стивом Уиткоффом, советником Джаредом Кушнером и старшим советником «Совета мира» Джошем Грюнбаумом. Переговоры длились около четырех часов и, по оценке Кремля, носили «содержательный, конструктивный и предельно откровенный» характер. Российскую сторону, помимо Путина, представляли его помощник по внешней политике Юрий Ушаков и специальный представитель Кирилл Дмитриев.

Именно по итогам этой встречи Москва официально подтвердила готовность участвовать в трехстороннем формате в ОАЭ. Более того, президент России уже дал конкретные инструкции делегации, которая вылетает в Абу-Даби. Российскую переговорную группу по вопросам безопасности возглавит начальник Главного управления Генерального штаба ВС РФ адмирал Игорь Костюков, что само по себе указывает на военный и прикладной характер обсуждаемой повестки.

По заявлению президента Украины Владимира Зеленского, украинскую делегацию на предстоящих переговорах в Абу-Даби должны представить ключевые фигуры военно-политического блока. В ее состав, как сообщалось ранее, входят секретарь Совета национальной безопасности и обороны Рустем Умеров, глава офиса президента Андрей Ермак, первый заместитель руководителя офиса Сергей Кислица, руководитель парламентской фракции «Слуга народа» Давид Арахамия, а также начальник Генерального штаба ВСУ генерал-лейтенант Андрей Гнатов. При этом в Киеве подчеркивали, что окончательная конфигурация делегации может корректироваться в зависимости от формата переговоров и их повестки.

Содержательно позиция Москвы была сформулирована достаточно жестко и последовательно. По словам Юрия Ушакова, без решения территориального вопроса, причем в логике формулы, ранее согласованной в рамках контактов с американской стороной, говорить о долгосрочном урегулировании конфликта невозможно. При этом Россия подчеркивает заинтересованность в политико-дипломатическом решении, но одновременно заявляет о намерении продолжать боевые действия до достижения конкретных договоренностей, указывая на «стратегическую инициативу» на фронте.

Со стороны США риторика выглядит более гибкой, но не менее прагматичной. Президент Дональд Трамп прямо заявил, что для завершения войны «все стороны должны пойти на уступки», включая Россию. Эта формула, с одной стороны, позволяет Вашингтону позиционировать себя как посредника, не принимающего полностью ни одну из сторон, а с другой — создает политическую рамку для постепенного снижения ожиданий от «большой сделки» и перехода к поэтапному процессу.

Именно в этом контексте в информационном поле появляется идея ограниченного перемирия вокруг энергетической инфраструктуры. По данным Financial Times, представители США и Украины обсуждают возможность предложить России прекращение ударов по энергетическим объектам Украины в обмен на остановку атак Киева на российские нефтеперерабатывающие заводы и танкеры, включая суда, задействованные в экспорте нефти. Источники издания отмечают, что переговоры по этой теме продвигаются непросто, а украинская сторона относится к подобному варианту с осторожностью, опасаясь, что он может быть использован Россией как временная пауза без стратегических уступок.

Тем не менее именно энергетический трек выглядит наиболее реалистичным для первого этапа переговоров. Он относительно легко поддается верификации, может быть подан как гуманитарная мера и не требует немедленного ответа на ключевой и наиболее токсичный вопрос — статус территорий. При этом он напрямую связан с текущей военной динамикой: атаки на НПЗ, танкеры и энергосистемы стали одним из центральных элементов давления сторон друг на друга в последние месяцы.

Как раз важным фоном к этим дипломатическим шагам стало новое происшествие в российской Пензе, где в ночь на 23 января произошла атака беспилотников на нефтебазу. По данным губернатора Пензенской области Олега Мельниченко, около 4:00 утра системы противовоздушной обороны сбили четыре беспилотника, фрагменты одного из них упали на территорию нефтебазы, что привело к возгоранию. Пожар был ликвидирован силами местных служб, погибших и пострадавших, по предварительной информации, нет. На место прибыли 46 сотрудников МЧС и 14 единиц техники для тушения пожара и ликвидации последствий инцидента. Эти события происходили параллельно с подготовкой к трехсторонней встрече в ОАЭ.

Ночная атака на объект энергетической инфраструктуры — не единичный эпизод, а часть более широкой картины, когда взаимные удары беспилотников по энергообъектам отражают эволюцию тактики конфликта: стороны ищут способы давления не только на военные, но и на экономические инфраструктуры противника. Это осложняет дипломатическую повестку, в том числе и переговоры по прекращению огня или ограничению ударов в рамках обсуждения трехстороннего процесса.

Украинская позиция на переговорах формируется в условиях сложного баланса. С одной стороны, Киев заинтересован в снижении интенсивности ударов по энергетике, что напрямую влияет на внутреннюю стабильность и социально-экономическую ситуацию.

С другой — любые договоренности, которые могут быть интерпретированы как фиксация статус-кво без гарантий безопасности и перспективы территориального восстановления, остаются политически крайне чувствительными.

Характерно, что обсуждаемый формат в ОАЭ напоминает предыдущие консультации, проходившие в Абу-Даби в ноябре 2025 года, когда российская и украинская делегации не встречались напрямую, а общались через посредников из США. Такой подход снижает политические риски для сторон, но одновременно ограничивает глубину возможных договоренностей.

В этой конфигурации нынешний раунд переговоров вряд ли приведет к быстрому и всеобъемлющему миру. Скорее речь идет о попытке зафиксировать минимальный уровень управляемости конфликта, создать рабочие каналы связи и проверить готовность сторон к ограниченным компромиссам. Даже частичное соглашение — например, о снижении ударов по энергетическим объектам или о дополнительных мерах безопасности в Черном море — может рассматриваться как успех на данном этапе.

При этом риски срыва остаются высокими. Любая крупная атака на энергетическую или транспортную инфраструктуру в дни переговоров способна не просто осложнить диалог, но и дискредитировать сам формат трехсторонних встреч. Не менее опасным является и преждевременный переход к территориальной повестке без предварительной стабилизации ситуации на земле.

В итоге нынешнее положение можно охарактеризовать как осторожное сближение позиций на тактическом уровне при сохранении стратегических разногласий. Сам факт, что стороны дошли до трехстороннего формата при посредничестве США, уже является дипломатическим сдвигом. Однако путь от технических консультаций к устойчивому политическому урегулированию остается долгим, фрагментированным и заведомо конфликтным.

В ближайшие дни ключевым индикатором станет не столько итоговое коммюнике, сколько сам факт продолжения контактов, объявление о новых раундах и появление конкретных рабочих механизмов. Если переговоры в Абу-Даби приведут хотя бы к фиксации дальнейшего диалога и ограниченных шагов по деэскалации, это будет означать, что процесс, пусть и медленно, но вышел из состояния полной заморозки.

 

Когда дети играют в куклы, им мало просто пластмассовых фигурок — они всерьез разыгрывают «семью», «работу», «войну» и «государство».

Примерно то же самое долгие годы происходило с теми, кто искренне заигрался с надоевшим до скрежета зубов «арцахом». Самого этого сепаратистского проекта уже нет, он растворился в истории вместе с оккупацией азербайджанских земель, но расставаться с игрушкой пока не готовы. Слишком уж удобен этот продукт мифотворчества: под него и легенды пишутся, и бюджеты выбиваются, и «хероев» несуществующей «республики» можно бесконечно кормить из чьего-то зарубежного кармана.

Но даже в кукольном государстве время от времени случаются маленькие дворцовые драмы. Свежий пример — история с Кареном Шакаряном, которого лишили высшего звания «герой арцаха».

Исполняющий обязанности так называемого «президента» несуществующего «арцаха» Ашот Даниелян подписал указ, согласно которому Карен Шакарян лишается высшей степени местной «доблести» — звания «герой арцаха».

В документе говорится: «Руководствуясь частью 4 статьи 40 Закона „О государственных наградах и почетных званиях...“ и на основании заключения Консультативной комиссии по обсуждению вопросов присуждения государственных наград и почетных званий при президенте.., постановляю: лишить Карена Шакаряна высшего звания... Настоящий указ вступает в силу с момента подписания». Какая-то бюрократия в кассах цирка. 

То есть все по полной бутафории: «закон», «комиссия», «государственные награды», «президент» несуществующей «республики» — только декорации уже сложены в склад, а сценарий еще продолжают зачитывать по привычке. Из упрямства. 

Оказывается, что 6 января Карен Шакарян принял участие в шествии, инициированном Николом Пашиняном. И вот тут начинается самое интересное. За что же его решили лишить этого собачьего жетона под названием «герой арцаха»?

Вариантов несколько. Либо Шакарян оказался «героем» не того лагеря и слишком открыто засветился рядом с Пашиняном, который для части карабахской элиты до сих пор символ «сдачи арцаха». Либо в узком кругу бежавших «руководителей» пошли привычные разборки: вчера он был удобным «героем», сегодня стал лишним свидетелем и политическим багажом. Либо звание просто девальвировалось до такой степени, что его теперь снимают и выдают, как номерок в гардеробе, в зависимости от текущей конъюнктуры и спонсорских настроений.

Любая реформа однажды упирается в неприятную истину: чем сложнее конструкция, тем легче в ней спрятаться. Азербайджанская медицина не просто уперлась — она показательно утонула в этом принципе. Раньше система была грубая, советская по духу, но хотя бы понятная. Министерство здравоохранения стояло на вершине, и все, включая пациентов, знали: если что-то пошло не так — спрашивать с него.

После пандемии медицину начали остервенело перекраивать. В систему встроили обязательное медстрахование, сверху прикрутили новые структуры, среди которых Объединение по управлению территориальными медицинскими подразделениями (TƏBİB) — юридически аккуратный «публично-правовой субъект», который на бумаге должен был стать мотором реформ. На практике он стал еще одной дверцей в бесконечном коридоре, где пациент идет по ведомствам, а ответственность растворяется между табличками на кабинетах.

И тут вырос главный вопрос, который традиционно не любят слышать: кто отвечает? Кто назначает руководителей больниц и республиканских центров? Кто подбирает врачей? Кто определяет тарифы? Кто контролирует TƏBİB? И кто контролирует тех, кто контролирует TƏBİB?

Сегодня мало кто способен объяснить, где заканчиваются полномочия Министерства и начинаются обязанности TƏBİB. Это уже даже не управление, а театральная постановка, где роли расписаны, а виновных в конце пьесы не предусматривается. Машина громоздкая, дорогая и хорошо защищенная ровно потому, что она никому не принадлежит. Пока ответственность не закреплена юридически, система живет по принципу: «все участвуют, никто не виноват, пациент умер — ну что поделать».

Сложные многоуровневые схемы управления почти никогда не строятся ради людей. Они строятся ради уклонения — от решений, от ошибок, от репутационных ударов. В этой архитектуре давно назрел запрос не на очередной департамент, а на кризис-менеджмент и людей, которые понимают, что медицина — это не отчетность с инфографикой, а работа с человеческим телом, страхом и жизнью.

Территориальное управление больницами давно вызывает раздражение не только у граждан, вынужденных бегать по врачам в поисках элементарной диагностики, но и у самих медиков, которым приходится жить в модели: «формально отвечают все, по факту — никто». Они говорят вполголоса, потому что боятся потерять работу, но иногда все равно выходят к микрофону и проговаривают вслух то, что выше, в Объединении, предпочитают не слышать.

На бумаге же — полная благодать: меньше коррупции, больше модернизированных кабинетов, новые корпуса и сервисы «для удобства населения». Но параллельно растет другая медицина — грязная, нервная, неглянцевая, где пациенты задают вопрос, который в отчетах никогда не появляется: почему мы лечимся не по системе, а по связям?

Характерный эпизод — недавняя акция протеста группы стоматологов перед административным зданием TƏBİB на проспекте Наримана Нариманова в Баку. Врачи открыто выразили недовольство решением об увольнениях стоматологов в регионах и, в целом, состоянием здравоохранения и стоматологической службы. По версии TƏBİB, озвученной исполнительным директором Вугаром Гурбановым, сокращения обоснованы: в некоторых учреждениях есть стоматологи, к которым «за год официально не обратился ни один пациент».

Следовательно, вывод простой: услуги некачественные, штат подлежит чистке. Для протестующих врачей это выглядит иначе: у них забирают рабочие места, не меняя систему финансирования и маршрутизации пациентов, при этом вся ответственность за провалы в организации помощи перекладывается на рядовых медиков.

Параллельно TƏBİB демонстрирует и «борьбу с коррупцией». По словам все того же Гурбанова, в 2025 году количество нарушений антикоррупционного законодательства в сфере здравоохранения сократилось на 24,2 процента: за одиннадцать месяцев поступило 392 обращения, подтвердились 26 случаев, к дисциплинарной ответственности привлекли 36 сотрудников.

Годом ранее жалоб было больше — 517, но подтвержденных эпизодов меньше. Официальная трактовка прозрачна: система очищается, TƏBİB работает. Однако сами цифры говорят и о другом: сотни сигналов, десятки доказанных случаев и каждый раз — новые фамилии. Это уже не единичные «испорченные винтики», а симптом хронической болезни управления.

Достаточно вспомнить громкий кейс Гянджинской городской объединенной больницы. Главным управлением по борьбе с коррупцией при Генпрокуроре против должностных лиц этого публичного юрлица было возбуждено уголовное дело: директор Видади Гусейнов и его окружение, по данным следствия, годами держали у себя зарплатные карты работников, фактически не выходивших на работу, и присвоили более 364 тысяч манатов, перечисленных на эти «мертвые души» с 2021 по 2024 годы. Классическая схема, выросшая на почве слабого контроля и полной размытости персональной ответственности.

Похожая история в не столько далеком прошлом  — уже по линии Республиканского эндокринологического центра. Расследование антикоррупционного управления установило, что ряд должностных лиц РЭЦ, пользуясь своим влиянием, незаконно давили на решения других чиновников и брали деньги за постановку на учет больных диабетом, обеспечение их лекарствами и другие услуги. Уголовное дело по статьям о злоупотреблении полномочиями и незаконном воздействии на должностных лиц показывает: речь не о случайном эпизоде, а о созданной годами «параллельной кассе» внутри госмедицины.

Отдельная, почти символическая глава — вокруг Yeni klinika, флагманской структуры TƏBİB. В 2021 году директор клиники Пярвиз Аббасов был обвинен в получении взяток по 3–3,5 тысячи манатов за «место в ковидной больнице». Следствие утверждает, что он действовал не в одиночку, а в сговоре с подельниками; дело сопровождалось обращением Генпрокуратуры к гражданам с просьбой сообщать о подобных фактах по «горячей линии».

Спустя время Yeni klinika снова оказалась в центре скандала — на этот раз из-за трагедии в операционной. Врач-акушер-гинеколог Севиндж Мамедова обвиняется в технической ошибке во время операции и несвоевременном повторном вмешательстве, что, по версии следствия, привело к гибели пациентки Гюнай Мамедовой. При этом представитель медицинского истеблишмента, уважаемый парламентарий и врач Рашад Махмудов публично выступил в ее защиту. Для общества это выглядит так: когда речь идет о рядовом пациенте, система требует дисциплины и «нулевой толерантности к ошибкам», а когда под ударом оказывается «свой» специалист, включается корпоративная солидарность.

К этим историям добавляются и, казалось бы, «бытовые» эпизоды, которые на самом деле многое говорят о культуре управления: кража 14 компьютеров на 18 тысяч манатов со склада той же Yeni klinika в разгар пандемии, или смерть молодого военнослужащего Фариза Исаева, которому при высокой температуре ввели антибиотик, после чего он впал в шок и умер спустя три дня после прибытия в часть. И это все отечественная медицина.

Когда в Азербайджане заговорили о реформе здравоохранения, символом перемен стал не Минздрав, а аббревиатура TƏBİB. Через него страна вошла в эпоху обязательного медстрахования: деньги формально начали следовать за пациентом, а больницы работать в логике услуг. Роль Минздрава стала более стратегической. Для системы, жившей на инерции советской модели, это был большой сдвиг.

Но вместе с новой архитектурой всплыла старая болезнь: кадровый голод. В Баку и на Абшероне можно подобрать персонал, в регионах — система держится на энтузиазме единичных специалистов. Формальный равный доступ к медстрахованию оборачивается разными медицинскими реальностями — для жителя столицы и для жителя района.

Централизация позволяет быстрее проводить решения сверху, но она не гарантирует, что внизу найдутся люди, которые эти решения будут кому-то применять. И она не рождает врачей. Можно сколько угодно оптимизировать финансовые потоки, подписывать приказы и утверждать программы, но отсутствие конкретного врача в конкретной районной больнице перечеркивает все красивые схемы.

И здесь вклад TƏBİB двойственный: без него ОМС был бы невозможен, но именно при нем стало очевидно, что главный дефицит — человеческий.

Подготовка врача — долгий процесс, а система образования не закрывает спрос. И если честно — кто в последний раз видел пожилого врача в государственной поликлинике? Система помолодела, но не за счет длинного профессионального пути, а за счет кумовства. Медицинская лестница оказывается в руках родственников, домовых книг и «правильных фамилий». Опыта набираются методом проб и ошибок. Ошибки иногда заканчиваются смертью рожениц или жертв пластической косметологии. Но «один раз — не живодер», как нам объясняют эмпатичные депутаты.

Разрыв между столицей и регионами усиливается. Работать в Баку престижно и удобно. Остальным — очереди, хамство, непрофессионализм. И хотя персонал помолодел, привычки остались прежние. Страховая медицина в условиях капитализма сводится к простой формуле: держи наличные в кармане — врачу будет приятно.

Если сложить все вместе — прокурорские дела, скандалы, протесты, коррупционные схемы, кадровый голод и отвратительное обслуживание — вырисовывается внятная картина. Умереть можно быстро — от взрыва, диверсантом. А можно — долго, когда тебе иголкой роют могилу палачи. В данном случае игла — это непрофессионализм, бюрократия, взяточничество и размытая ответственность. Это та игла, которой наша медицина роет могилу уже не отдельным пациентам, а населению страны.

Любая реформа однажды упирается в неприятную истину: чем сложнее конструкция, тем легче в ней спрятаться. Азербайджанская медицина не просто уперлась — она показательно утонула в этом принципе. Раньше система была грубая, советская по духу, но хотя бы понятная. Министерство здравоохранения стояло на вершине, и все, включая пациентов, знали: если что-то пошло не так — спрашивать с него.

После пандемии медицину начали остервенело перекраивать. В систему встроили обязательное медстрахование, сверху прикрутили новые структуры, среди которых Объединение по управлению территориальными медицинскими подразделениями (TƏBİB) — юридически аккуратный «публично-правовой субъект», который на бумаге должен был стать мотором реформ. На практике он стал еще одной дверцей в бесконечном коридоре, где пациент идет по ведомствам, а ответственность растворяется между табличками на кабинетах.

И тут вырос главный вопрос, который традиционно не любят слышать: кто отвечает? Кто назначает руководителей больниц и республиканских центров? Кто подбирает врачей? Кто определяет тарифы? Кто контролирует TƏBİB? И кто контролирует тех, кто контролирует TƏBİB?

Сегодня мало кто способен объяснить, где заканчиваются полномочия Министерства и начинаются обязанности TƏBİB. Это уже даже не управление, а театральная постановка, где роли расписаны, а виновных в конце пьесы не предусматривается. Машина громоздкая, дорогая и хорошо защищенная ровно потому, что она никому не принадлежит. Пока ответственность не закреплена юридически, система живет по принципу: «все участвуют, никто не виноват, пациент умер — ну что поделать».

Сложные многоуровневые схемы управления почти никогда не строятся ради людей. Они строятся ради уклонения — от решений, от ошибок, от репутационных ударов. В этой архитектуре давно назрел запрос не на очередной департамент, а на кризис-менеджмент и людей, которые понимают, что медицина — это не отчетность с инфографикой, а работа с человеческим телом, страхом и жизнью.

Территориальное управление больницами давно вызывает раздражение не только у граждан, вынужденных бегать по врачам в поисках элементарной диагностики, но и у самих медиков, которым приходится жить в модели: «формально отвечают все, по факту — никто». Они говорят вполголоса, потому что боятся потерять работу, но иногда все равно выходят к микрофону и проговаривают вслух то, что выше, в Объединении, предпочитают не слышать.

На бумаге же — полная благодать: меньше коррупции, больше модернизированных кабинетов, новые корпуса и сервисы «для удобства населения». Но параллельно растет другая медицина — грязная, нервная, неглянцевая, где пациенты задают вопрос, который в отчетах никогда не появляется: почему мы лечимся не по системе, а по связям?

Характерный эпизод — недавняя акция протеста группы стоматологов перед административным зданием TƏBİB на проспекте Наримана Нариманова в Баку. Врачи открыто выразили недовольство решением об увольнениях стоматологов в регионах и, в целом, состоянием здравоохранения и стоматологической службы. По версии TƏBİB, озвученной исполнительным директором Вугаром Гурбановым, сокращения обоснованы: в некоторых учреждениях есть стоматологи, к которым «за год официально не обратился ни один пациент».

Следовательно, вывод простой: услуги некачественные, штат подлежит чистке. Для протестующих врачей это выглядит иначе: у них забирают рабочие места, не меняя систему финансирования и маршрутизации пациентов, при этом вся ответственность за провалы в организации помощи перекладывается на рядовых медиков.

Параллельно TƏBİB демонстрирует и «борьбу с коррупцией». По словам все того же Гурбанова, в 2025 году количество нарушений антикоррупционного законодательства в сфере здравоохранения сократилось на 24,2 процента: за одиннадцать месяцев поступило 392 обращения, подтвердились 26 случаев, к дисциплинарной ответственности привлекли 36 сотрудников.

Годом ранее жалоб было больше — 517, но подтвержденных эпизодов меньше. Официальная трактовка прозрачна: система очищается, TƏBİB работает. Однако сами цифры говорят и о другом: сотни сигналов, десятки доказанных случаев и каждый раз — новые фамилии. Это уже не единичные «испорченные винтики», а симптом хронической болезни управления.

Достаточно вспомнить громкий кейс Гянджинской городской объединенной больницы. Главным управлением по борьбе с коррупцией при Генпрокуроре против должностных лиц этого публичного юрлица было возбуждено уголовное дело: директор Видади Гусейнов и его окружение, по данным следствия, годами держали у себя зарплатные карты работников, фактически не выходивших на работу, и присвоили более 364 тысяч манатов, перечисленных на эти «мертвые души» с 2021 по 2024 годы. Классическая схема, выросшая на почве слабого контроля и полной размытости персональной ответственности.

Похожая история в не столько далеком прошлом  — уже по линии Республиканского эндокринологического центра. Расследование антикоррупционного управления установило, что ряд должностных лиц РЭЦ, пользуясь своим влиянием, незаконно давили на решения других чиновников и брали деньги за постановку на учет больных диабетом, обеспечение их лекарствами и другие услуги. Уголовное дело по статьям о злоупотреблении полномочиями и незаконном воздействии на должностных лиц показывает: речь не о случайном эпизоде, а о созданной годами «параллельной кассе» внутри госмедицины.

Отдельная, почти символическая глава — вокруг Yeni klinika, флагманской структуры TƏBİB. В 2021 году директор клиники Пярвиз Аббасов был обвинен в получении взяток по 3–3,5 тысячи манатов за «место в ковидной больнице». Следствие утверждает, что он действовал не в одиночку, а в сговоре с подельниками; дело сопровождалось обращением Генпрокуратуры к гражданам с просьбой сообщать о подобных фактах по «горячей линии».

Спустя время Yeni klinika снова оказалась в центре скандала — на этот раз из-за трагедии в операционной. Врач-акушер-гинеколог Севиндж Мамедова обвиняется в технической ошибке во время операции и несвоевременном повторном вмешательстве, что, по версии следствия, привело к гибели пациентки Гюнай Мамедовой. При этом представитель медицинского истеблишмента, уважаемый парламентарий и врач Рашад Махмудов публично выступил в ее защиту. Для общества это выглядит так: когда речь идет о рядовом пациенте, система требует дисциплины и «нулевой толерантности к ошибкам», а когда под ударом оказывается «свой» специалист, включается корпоративная солидарность.

К этим историям добавляются и, казалось бы, «бытовые» эпизоды, которые на самом деле многое говорят о культуре управления: кража 14 компьютеров на 18 тысяч манатов со склада той же Yeni klinika в разгар пандемии, или смерть молодого военнослужащего Фариза Исаева, которому при высокой температуре ввели антибиотик, после чего он впал в шок и умер спустя три дня после прибытия в часть. И это все отечественная медицина.

Когда в Азербайджане заговорили о реформе здравоохранения, символом перемен стал не Минздрав, а аббревиатура TƏBİB. Через него страна вошла в эпоху обязательного медстрахования: деньги формально начали следовать за пациентом, а больницы работать в логике услуг. Роль Минздрава стала более стратегической. Для системы, жившей на инерции советской модели, это был большой сдвиг.

Но вместе с новой архитектурой всплыла старая болезнь: кадровый голод. В Баку и на Абшероне можно подобрать персонал, в регионах — система держится на энтузиазме единичных специалистов. Формальный равный доступ к медстрахованию оборачивается разными медицинскими реальностями — для жителя столицы и для жителя района.

Централизация позволяет быстрее проводить решения сверху, но она не гарантирует, что внизу найдутся люди, которые эти решения будут кому-то применять. И она не рождает врачей. Можно сколько угодно оптимизировать финансовые потоки, подписывать приказы и утверждать программы, но отсутствие конкретного врача в конкретной районной больнице перечеркивает все красивые схемы.

И здесь вклад TƏBİB двойственный: без него ОМС был бы невозможен, но именно при нем стало очевидно, что главный дефицит — человеческий.

Подготовка врача — долгий процесс, а система образования не закрывает спрос. И если честно — кто в последний раз видел пожилого врача в государственной поликлинике? Система помолодела, но не за счет длинного профессионального пути, а за счет кумовства. Медицинская лестница оказывается в руках родственников, домовых книг и «правильных фамилий». Опыта набираются методом проб и ошибок. Ошибки иногда заканчиваются смертью рожениц или жертв пластической косметологии. Но «один раз — не живодер», как нам объясняют эмпатичные депутаты.

Разрыв между столицей и регионами усиливается. Работать в Баку престижно и удобно. Остальным — очереди, хамство, непрофессионализм. И хотя персонал помолодел, привычки остались прежние. Страховая медицина в условиях капитализма сводится к простой формуле: держи наличные в кармане — врачу будет приятно.

Если сложить все вместе — прокурорские дела, скандалы, протесты, коррупционные схемы, кадровый голод и отвратительное обслуживание — вырисовывается внятная картина. Умереть можно быстро — от взрыва, диверсантом. А можно — долго, когда тебе иголкой роют могилу палачи. В данном случае игла — это непрофессионализм, бюрократия, взяточничество и размытая ответственность. Это та игла, которой наша медицина роет могилу уже не отдельным пациентам, а населению страны.

Новый год, как ни крути, явление штучное. Случается строго один раз в году — не чаще. Примерно как день рождения, только без шанса отложить или притвориться, что тебя нет дома. По уровню сакральности и всеобщего психоза он способен соперничать разве что с Новруз байрамы, который тоже про «начало начал», обновление и коллективную веру в то, что теперь-то уж точно все будет по-другому.

Поэтому граждане, у которых с финансами не трагедия, традиционно готовятся к встрече очередного календарного рубежа основательно. С фантазией. С географией. Кто-то уезжает в Тайланд — туда, где нет ни снега, ни елки, но есть ощущение, что ты сбежал от всего сразу. Кто-то выбирает Швейцарию — чтобы снега и елок было столько, что хватит на три жизни вперед. В Азербайджане, справедливости ради, тоже имеются снежные регионы: с отелями, ресторанами, лыжами и дискотеками. Правда, ценник там зачастую таков, что невольно начинаешь подозревать: ты уже где-то в Альпах, просто Wi-Fi ловит по-прежнему.

Но если вдруг подготовиться не удалось — словно Новый год подкрался внезапно, без предупреждения, — выбор резко сужается. Ресторан. Гости. Дом. Салаты, шампанское и обязательный салют из окна, как акт гражданского повиновения традициям. Все по классике.

И все же иногда душа просит большего. Чуда. Волшебства. Чтобы выпить шампанского, закусить майонезом и увидеть разноцветное небо не через стекло, а прямо над головой. Желательно — с эпицентра событий. Например, с бакинского бульвара. Чтобы потом весь следующий год с придыханием рассказывать: «А вот тогда, в новогоднюю ночь…» и понимать, что ради этих воспоминаний все и затевалось. Ну либо не рассказывать, так как тусовка на бульваре в который раз не оправдала возложенных на нее ожиданий.

Как поведал сотрудник издания Vesti.az, со всей решимостью намеревавшийся получить удовольствие от новогодней ярмарки, катка и лицезрения салюта, итог его праздничной кампании вполне можно заносить в черный список провалов. Или, если уж быть добрее к уходящему году, хотя бы в почетный список неудач.

Начиналось все довольно радужно. Отужинав, выпив бокал вина за наступающий Новый год, около десяти вечера наш герой вместе с ребенком-подростком вызвал такси и за символические четыре маната отправился в эпицентр новогодней тусовки. Самая пешеходная улица Баку со стороны напоминала огромный пчелиный улей. Все двигалось, бурлило, смеялось и шумело. Влиться в этот живой поток естественным образом удавалось не всегда — хотелось останавливаться, оглядываться, рассматривать, вслушиваться. А вслушиваться было во что: индийский инглиш, арабская речь, русский и внезапно немецкий.

Публика визуально делилась на две неравные категории: тех, кто над собой поработал и облачился в нарядные, яркие шмотки, и тех, кто решил, что Новый год переживет и спортивный костюм. Толпа, не задавая лишних вопросов, вынесла нашего корреспондента к погруженному в кальянную дымку пассажу, где разношерстная публика либо эмоционально запивала что-то кофе, либо мрачно изучала курительные аппараты, словно от их анализа зависело будущее человечества.

Далее началась ярмарка. Та самая, на которую возлагались большие, почти европейские надежды. Насмотревшись швейцарских и немецких блогеров, бодро шагающих между рождественскими домиками с глинтвейном и волшебной выпечкой, наш сотрудник был готов к ароматному кофе, теплым пряным напиткам и хотя бы иллюзии праздника. Но реальность, как всегда, оказалась куда изобретательнее.

С трудом протиснувшись на территорию бойкой торговли, состоящей из рядов одинаковых избушек, был сделан быстрый и беспощадный вывод: никакой волшебной выпечки не предвидится. Из съедобного — пончики, которые в обычные будние дни продаются везде и с тем же энтузиазмом. Очереди за кофе — без начала и конца. Ожидание заказа из-за внезапно закончившегося молока занимало от получаса до сорока минут. Сам процесс употребления напитка требовал особой акробатической подготовки: пить приходилось в характерной позе выживания, чтобы не быть сметенным неумолимой людской лавиной.

Из всего «новогоднего» меню запомнились жареные картофельные спирали, корейские, простите, манду, турецкие картофельные кумпиры, нечто итальянское — то ли фокачча, то ли фетуччини, и так по кругу. Правые ряды с воодушевлением дублировали левые. Это, впрочем, ситуацию не спасало. Возникал навязчивый и крайне неудобный вопрос: что из всего перечисленного имеет хоть какое-то отношение к Новому году? Ответ был лаконичен и беспощаден — ничего.

Все это изобилие доступно гражданам и в обычные дни. Без толкотни, без очередей, без необходимости есть стоя и уворачиваться от локтей фланирующих сограждан. Да, в одном месте все же обнаружился глинтвейн - десять манатов за картонный стаканчик. Попытка купить половину порции за пять манатов провалилась сразу, потому что праздник, как выяснилось, не делится. Ну да ладно.

Впереди маячила финишная прямая из кафешек и заветный бульвар с салютами. Надежда, как известно, умирает последней. Иногда — вместе с новогодним настроением.

Дело в том, что после ярмарки возникло острое, почти экзистенциальное желание откушать кофию. Но из двух любимых кофеен обе, почему-то, оказались закрытыми. Вот вам и сюжетный твист, еще один аккуратный гвоздик в крышку новогодних иллюзий.

Приморский бульвар, который по логике вещей должен был утешить и вернуть веру в людей, по плотности тел на квадратный сантиметр уверенно претендовал на статус рок-фестиваля без музыки и радости. В районе Кукольного театра раскинулась еще одна ярмарка и тот самый, мифический, почти легендарный каток. Ребенок нашего героя, не теряя ни секунды, рванул вперед — мимо палаток, гирлянд и запахов кукурузы — прямо к заветному льду. Правда, довольно быстро выяснилось, что попасть на каток напрямую нельзя: чтобы надеть коньки и испытать лед, необходимо было проделать сложный квест с обходом через ярмарку, прорубая себе путь не лезвиями, а локтями. Архитектура входа и выхода явно создавалась людьми, искренне ненавидящими человечество.

Потратив значительное количество сил, нервов и условных калорий, ребенок заплатил в кассу 16 манатов за 30 минут счастья и бодро устремился за коньками. Вот он — лед. Но уже минут через семь стало ясно, что один из коньков ведет себя подозрительно: он не ехал, не скользил и, кажется, вообще отказывался признавать существование физики. Идти разбираться, менять ботинок или вступать в диалог с персоналом не хотелось — людей слишком много, все раздражены, сотрудники общаются исключительно окриками, как на дрессировке морских котиков. Было принято мудрое решение просто уйти.

И наконец-то выпить кофе.

Из всех кофейных будок источался манящий аромат надежды. Но определить, где начинается очередь и где она заканчивается, не представлялось возможным. Кто здесь первый, кто последний — загадка, протиснуться внутрь было нереально. Медленно кочуя от будки к будке вместе с плотной человеческой массой, герой с удивлением заметил: желание промочить горло постепенно растворяется. Вместе с ним — и остатки новогоднего настроения.

Оставалось дождаться салюта, насытить зрелищем ребенка и оперативно добраться до дома. И уже дома чего-нибудь выпить.

Они остановились у бывшей парашютной вышки с часами и стали ждать главное событие начала года. Приходилось переминаться с ноги на ногу, не из романтического волнения, а чтобы элементарно не отморозить себе конечности и хоть как-то восстановить кровообращение. Салют все никак не начинался. До него оставалось минут двадцать, но это были двадцать минут чистого нервного напряжения: неистребимые фанатики, любители пиротехники, безостановочно взрывали какие-то петарды и хлопушки прямо под ногами граждан. Видимо, для усиления праздничного эффекта. Люди дружно вздрагивали, бледнели, потом усилием воли останавливали начинающийся нервный тик и продолжали стоять, изображая неестественное дружелюбие и причастность к великому моменту.

Когда уже казалось, что стоять дальше физически невозможно и Новый год, возможно, решит отмениться, небо наконец озарилось сияющими звездами, какими-то бутонами, из которых распускались сверкающие цветы. Все грохотало, свистело, трещало, народ дружно поднял телефоны, чтобы зафиксировать этот исторический момент — начало нового 2026 года. Потому что, как известно, если нет салюта, то и новый год не наступит. Что-то вроде схождения благодатного огня в Иерусалиме, только без чуда, но с дымом. Через десять минут восторг рассосался. Салют закончился. А вместе с ним и иллюзия, что этот день принесет в жизнь ощущение праздника, веселья и хоть какого-то обновления.

Как сотрудник Vesti.az добирался домой с помощью автобуса и метро, мы опустим — это отдельный жанр городской документалистики. Поговорим о другом.

Почему бакинский бульвар снова стал единственным и безальтернативным сосредоточием новогоднего празднества? Почему салют превратился в центробежную силу праздника, вокруг которой по инерции крутится все остальное? Складывается устойчивое ощущение, что городские власти отнеслись к нуждам граждан по принципу «и так сойдет».

О том, что в конце календарного года грядут праздничные гуляния, стало известно задолго до самого события. Неужели не было возможности заранее подготовить город к этим более чем аскетичным развлечениям и, главное, продумать, чем вообще занять людей? Благо, как празднуется Новый год в мире, можно увидеть не только по служебной командировке, но и просто в интернете — в любых уголках планеты, от Риги до Сеула. Ладно, граждане. А что с туристами? Неужто это и есть весь арсенал, на котором предполагается зарабатывать деньги с гостей города? Кофе, кальяны, жареный картофель? И все? Ах да, был же глинтвейн. Один котелок на всю ярмарку. Символ щедрости и размаха, не иначе.

Не секрет, что в каждом районе Баку и в пригородах есть замечательные парки и скверы. В них имеются скамейки, широкие площадки, пространства, где можно было развернуть гастрономические палатки, пригласить местных производителей кондитерских изделий, владельцев кофеен и чайханщиков, музыкантов, певцов, танцоров. Можно было создать праздник, на который хочется смотреть, а не просто что-то жевать на ходу. Но никому не пришло в голову совместить приятное с полезным: и дать людям ощущение нетривиальности, и заработать деньги. Видимо, это слишком сложная концепция.

Следующий праздничный марафон ожидается в Новруз байрамы. Тут население традиционно все возьмет в свои руки: костры, выпечка, шапки, гуляния. Возможно, населению снова обломится музыкальное сопровождение и гигантские семени в парках и скверах города. В крайнем случае, люди и без этого справятся. Как говорится, развесели себя сам…

 

В Армении снова задержания, снова обыски, снова формулировки про «антикоррупционные дела», «подкуп избирателей» и «ходатайства об аресте».

В Вагаршапате (Эчмиадзине) по делу о подкупе на выборах 16 ноября задержали людей, в том числе фигурантов, связанных с оппозиционными силами: Антикоррупционный комитет, по сообщениям, упоминал и бывшего замгубернатора Армавира, и домашние аресты, и запросы на заключение под стражу. Задержаны генеральный секретарь оппозиционной партии «Отечество» Хачик Галстян и другой представитель этой партии — Арам Кочарян.

Лидер партии «Отечество» Артур Ванецян прямо назвал происходящее политическим преследованием, а адвокаты и однопартийцы заявили о подлогах. 

Можно, конечно, сколько угодно спорить о конкретных эпизодах и юридических нюансах. Подкуп на выборах — преступление, коррупция — зло, а государство обязано реагировать. Но политика начинается там, где «реакция» становится инструментом: где силовой аппарат работает не как нейтральный механизм, а как каток, который ровняет площадку к выборам. И чем ближе крупная кампания, тем чаще в таких историях возникает запах не правосудия, а целесообразности.

И вот тут начинается самое интересное — не в Ереване, а в Брюсселе и Париже. Потому что если бы речь шла о «ценностях», картина была бы симметричной. Оппозицию давят — значит, должны звучать тревожные заявления, требования соблюдения процедур, предупреждения о недопустимости политически мотивированных дел, призывы обеспечить свободу собраний и политической конкуренции. Так же громко, как это обычно бывает в отношении Азербайджана.

Но громкости нет. В лучшем случае — осторожные формулировки и полутона, из серии «мы внимательно наблюдаем». И это не выдумка: даже те реакции, которые появляются, выглядят куда мягче привычного европейского тона в адрес Баку. При этом в отношениях ЕС с Арменией параллельно звучит совсем другая музыка: «поддержка реформ», «демократическая повестка», совместные заявления о приверженности правам человека и верховенству закона. То есть на витрине — экспорт ценностей, а за кулисами — очень прагматичная тишина, когда «свой» партнер использует силовые механизмы против политических оппонентов.

Зато стоит Азербайджану начать судебный процесс над теми, кто проходит по делам о сепаратизме, насилии, подрыве государственности или банальном мошенничестве под вывеской «политической позиции», европейские «прокураторы» мгновенно оживают. Европарламент штампует резолюции, звучат призывы к санкциям и условиям сотрудничества, упоминаются конкретные имена, делаются политические выводы заранее — еще до того, как суд сказал свое слово. В этой логике любой процесс в Азербайджане автоматически объявляется «репрессией», а в Армении похожие по механике действия — «борьбой с коррупцией», «защитой демократии» или просто внутренним делом.

И вот здесь напрашивается вопрос, который неприятен именно Европе: демократия — она одна или у нее действительно разные глобусы? Право — универсально или оно включается и выключается в зависимости от географии? Если свобода собраний и политической конкуренции — принцип, почему принцип действует выборочно? Почему Армении можно «подтягивать порядок» силовыми методами перед выборами, а Азербайджану нельзя даже защищать правовой суверенитет от людей, которые годами строили карьеру на подрыве нашей территориальной целостности и на идеологии отделения?

Европейский ответ, если его перевести с дипломатического на человеческий, звучит примерно так: «потому что так удобнее». Удобнее иметь в регионе «витринного демократа», на которого можно ссылаться в собственных отчетах и презентациях. Удобнее толкать вперед повестку сближения с Арменией как с «успешным примером», даже если этот пример время от времени срывается в привычную постсоветскую практику — силовики, давление, демонстративные аресты, «профилактика» несогласных. А Азербайджан в этой схеме играет роль вечного виноватого, на которого удобно переносить нравственный пафос европейских институтов. Не потому, что там сидят одни святые, а здесь одни грешники. А потому, что так устроена политическая оптика: кто вписывается в линию интересов — того гладят по голове, кто не вписывается — того учат жить.

Справедливости ради, аресты и преследования оппонентов в Армении — тема не только последних дней. В 2025 году международные агентства фиксировали целую цепочку резонансных дел против заметных критиков властей — от обвинений в коррупции против оппозиционных депутатов до громких задержаний людей, связанных с церковными и протестными кругами. И каждый раз в Армении звучит один и тот же аргумент: «это закон», «это борьба с коррупцией», «это защита государства». Но если набор аргументов идентичен набору, который звучит в любой стране региона, почему европейская реакция так разительно различается?

Ответ прост и циничен: потому что Европа давно путает ценности с инструментами. Когда права человека становятся инструментом давления — они перестают быть ценностями. Они превращаются в дубинку, которую достают не по принципу, а по необходимости. Сегодня дубинка нужна против Баку — пожалуйста, резолюции, доклады, выступления, персональные списки, громкие слова о «демократических институтах». Завтра дубинка может понадобиться против кого-то еще — и там тоже внезапно обнаружатся «проблемы со свободой слова». А вот когда партнер «правильный» и удобный, ценностный прожектор почему-то тускнеет.

Париж в этой истории — отдельный сюжет. Франция годами выступает одним из самых эмоциональных «друзей Армении» на европейской сцене и одновременно одним из самых активных критиков Азербайджана. И именно поэтому французское молчание на армянские внутренние «зачистки» выглядит особенно показательно. Когда речь о Баку — звучит морализаторство. Когда речь о Ереване — включается дипломатическая рафинированность, в лучшем случае — осторожное «мы призываем соблюдать процедуры», а чаще — просто тишина. Это и есть та самая избирательность, которую в регионе давно считывают без переводчика.

Как в Азербайджане расценивать такое лицемерие? Во-первых, спокойно и трезво: не как неожиданность, а как систему. Европа не «ошибается» — она действует. В ее поведении есть логика интереса, а не справедливости. Во-вторых, как сигнал: разговаривать с европейскими институтами нужно языком фактов и права, а не ожиданий и иллюзий. Потому что апелляции к «единому стандарту» часто упираются в стену: стандарт един, но применяется по-разному.

В-третьих, как урок информационной гигиены. Европейские структуры любят говорить о свободе слова и праве на выбор — политический, личный, гендерный, любой. Но эта риторика легко превращается в декорацию, когда реальная политика требует «не раскачивать лодку» у союзника. И тогда выясняется, что «право на выбор» — это прекрасный лозунг для пресс-релиза, но не всегда принцип для дипломатии.

Кстати, о пресс-релизах и красивых лозунгах. Азербайджан помнит один показательный эпизод, который в таких случаях приходят на ум: когда на международной площадке наш Президент Ильхам Алиев одним коротким вопросом про Ассанжа поставил в неудобное положение западную журналистку. Смысл той сцены был прост: прежде чем учить других свободе слова, ответьте честно за собственные двойные стандарты. Этот прием работает и сегодня — только масштаб стал шире. Если Европа так ревностно защищает политические свободы, пусть объяснит, почему «внимательно наблюдает» за тем, как в Армении перед выборами силовые структуры давят оппонентов.

К слову, о внимании Европы, которое накрыло крылом и главный нерв рассматриваемого вопроса — Рубена Варданяна и процессы над фигурами, которые в Азербайджане воспринимаются как носители сепаратизма и разрушения. И это правда! Тут европейская позиция особенно токсична: она не про «вмешательство». Она выглядит как попытка подменить международное право политическими симпатиями. В европейской системе координат почему-то легко осуждать государство, которое восстанавливает суверенитет и привлекает к ответственности тех, кто работал против этого суверенитета, но гораздо сложнее — признать, что территория, границы и права жертв агрессии тоже существуют. Отсюда и ощущение: «Пашинян — сукин сын, но он ваш сукин сын?» Риторически грубо, зато очень точно описывает механизм: «плохой, но удобный» получает индульгенцию.

Считаем важным упомянуть и о Баграте Србазане и задержаниях духовников Армянской апостольской церкви. Дело в том, эти эпизоды выводят происходящее в Армении за рамки «антикоррупционных дел» и показывают, что под давление попадают не только оппозиционные политики, но и церковь как влиятельный общественный институт. Когда силовые механизмы применяются к священнослужителям, речь уже идет не о нейтральном правоприменении, а о контроле над протестным и моральным авторитетом.

И именно здесь европейское молчание выглядит особенно показательно: давление на религиозных деятелей в любой другой стране мгновенно стало бы поводом для заявлений о свободе совести. В армянском случае эту тему просто предпочитают не замечать — и это еще один наглядный пример двойных стандартов.

Почему Европа так делает именно на Южном Кавказе? Потому что регион для нее — не урок справедливости, а поле игры. Ей нужно удерживать влияние, строить коридоры, конкурировать за энергетику и логистику, формировать политические режимы, которые будут предсказуемыми и управляемыми. И если ради этого приходится закрывать глаза на «армянскую географию» прав человека — глаза закрывают. А если ради этого выгодно педалировать претензии к Азербайджану — педалируют.

В итоге европейские призывы к демократии становятся тем самым «флером», декорацией. Да, декорации всегда красивы, но их легко переставить. Сегодня — на армянскую сцену, завтра — на другую. А реальная политика остается за кулисами, где правят интересы, страхи и расчеты.

Что делать Азербайджану в этой ситуации? Не нервничать и не оправдываться. Прямо называть двойные стандарты двойными стандартами. Показывать фактуру и задавать неудобные вопросы — публично и системно. И главное — не принимать европейскую моральную риторику как приговор. Это не приговор, это, повторимся, инструмент. А с инструментами не спорят — их учитывают.

И еще одно. В Европе любят говорить о «демократических институтах». Но институты — это не резолюции и не пресс-конференции. Институты — это последовательность, равные стандарты, уважение к праву и к реальности региона. Пока этого нет, любые «европейские координаты справедливости» будут выглядеть не системой права, а системой выгоды.

 

Ситуация вокруг продления ареста в Армении российского бизнесмена армянского происхождения Самвел Карапетян и национализации ЗАО Электрические сети Армении неожиданно вышла на международный уровень. На брифинге официальный представитель МИД России Мария Захарова фактически дала понять, что Москва рассматривает происходящее в Ереване не как частный внутренний процесс, а как событие, затрагивающее интересы российского государства и крупного бизнеса.

Отвечая на вопросы журналистов, Захарова предложила обратить внимание на позицию главы европейской дипломатии Кая Каллас, которая, по ее словам, активно «учит Армению, как ей жить».

Представитель МИД РФ публично усомнилась в том, что Брюссель готов столь же принципиально высказаться по поводу ареста Самвела Карапетяна, добавив, что для этого европейским чиновникам стоило бы сначала ознакомиться с его биографией и вкладом в экономику и социальную сферу Армении.

Эта реплика была не просто полемическим выпадом, а сигналом: Москва внимательно фиксирует, кто и как влияет на внутриполитические процессы в стране, которую она традиционно считала зоной своего влияния.

Захарова отдельно подчеркнула, что защита интересов российских граждан и российского бизнеса за рубежом остается для Москвы безусловным приоритетом. По ее словам, российской стороне удалось добиться консульского доступа к Карапетяну через посольство РФ в Ереване, а также обеспечить мониторинг соблюдения его прав, состояния здоровья и условий содержания.

Параллельно, как отметила представитель МИД, в диалоге с армянскими властями поднимается и тема национализации «Электрических сетей Армении» — с предложением искать компромиссные решения, учитывающие как интересы республики, так и интересы российского предпринимателя. При этом Захарова недвусмысленно дала понять, что подобная обстановка уже заставляет не только российских, но и других иностранных бизнесменов более настороженно оценивать перспективы работы в Армении.

На этом официальная часть заканчивается — и начинается куда более показательный подтекст. В выступлении Захаровой трудно не заметить эмоциональную составляющую, редкую для обычно выверенного дипломатического языка. Это уже не сухая фиксация фактов, а тревога за судьбу «своего» человека. В этом смысле ситуация с Карапетяном невольно перекликается с недавней историей Рубен Варданян, которого в свое время активно продвигали как фигуру для карабахского и шире — армянского политического трека.

Вообще судьба российских «засланцев» на Кавказе в последние годы складывается куда менее романтично, чем это представлялось в классической литературе или советском кино. Это уже не экзотика гор, не фольклор и не «Кавказская пленница», а регион, который, находясь сначала в составе Российской империи, затем СССР, по инерции воспринимался Москвой как пространство гарантированного влияния. Однако процессы, происходящие сегодня между Азербайджаном и Арменией, все меньше вписываются в эту привычную схему и все сильнее беспокоят Кремль именно своей неконтролируемостью.

Армянское направление в этом смысле выглядит почти фарсово. Сначала была попытка завести в регион Рубена Варданяна — миллиардера, мецената и человека с разветвленными международными связями. Но момент был выбран неудачно, и потому путь в большую армянскую политику пришлось прокладывать через кресло так называемого «госминистра Карабаха». Этот трамплин оказался непрочным: проект рассыпался, а сам Варданян стремительно исчез с политической сцены, оставив после себя ощущение плохо рассчитанной комбинации.

Теперь на авансцене оказался Самвел Карапетян — тоже миллиардер, тоже меценат, тоже человек, тесно связанный с Армянской апостольской церковью и не скрывающий политических амбиций. Именно эта связка — крупный капитал, религиозный фактор и публичные призывы к смене власти — и сыграла с ним злую шутку.

До парламентских выборов в Армении остается совсем немного времени, и нервозность, прозвучавшая в словах Захаровой, выдает ощущение цейтнота: операция явно буксует.

Отсюда и резкие, почти ироничные пассажи в адрес европейских политиков, и готовность задействовать любые, пусть даже нетипичные дипломатические приемы. Вопрос лишь в том, найдется ли третий «засланный» претендент на роль спасительного кандидата, или же Москве придется работать с тем набором фигур, который уже есть в наличии.

Пока же вся эта история выглядит как иллюстрация того, что прежние методы влияния на армянскую политику больше не работают автоматически, а попытки действовать по старым лекалам все чаще оборачиваются публичными провалами.

 

Вчера Президент Азербайджана Ильхам Алиев вновь побывал в Агдаме — городе, который еще недавно был символом тотального разрушения, а сегодня становится символом возвращения жизни. Встречаясь с жителями, переселившимися на родную землю, глава государства говорил не только о новых домах и восстановленной инфраструктуре.

Он говорил о том, что произошло с этим городом в годы оккупации, и назвал вещи своими именами: Агдам подвергся урбициду, целенаправленному уничтожению, которое не имело ничего общего с «хаосом войны» или «побочными последствиями боевых действий».

По словам Президента, это была сознательная политика армянского государства, наглядное проявление враждебного отношения к Азербайджану, и цель этой политики была абсолютно ясна.

Формула «урбицид» здесь не является эмоциональной метафорой. Она точно описывает то, что произошло. Агдам не просто пострадал — его методично лишали признаков города. Сносились жилые кварталы, уничтожалась инфраструктура, исчезали школы, больницы, общественные пространства.

Это была не спонтанная разруха, а системная работа по превращению живого города в мертвую зону. Логика была проста и цинична: стереть среду, в которой возможно возвращение людей, чтобы со временем само понятие возвращения стало абсурдным. Когда разрушение носит тотальный характер и повторяется из города в город, оно перестает быть следствием войны и становится инструментом политики.

Но урбицид не существует сам по себе. Он всегда сопровождается грабежом, и освобожденные территории Азербайджана наглядно это продемонстрировали. После 2020 года, когда первые кадры из Агдама и других городов стали доступны широкой аудитории, стало очевидно: речь идет о системном мародерстве.

Там, где здание нельзя было вывезти целиком, его разбирали на части. Все, что представляло хоть какую-то ценность — строительные материалы, оборудование, элементы коммуникаций, — вывозилось. То, что нельзя было унести, уничтожалось. Территория воспринималась не как земля с историей и людьми, а как ресурс, который нужно выжать до последнего. Это была экономика оккупации, в которой разрушение и грабеж шли рука об руку.

Особое место в этой политике занимало уничтожение культурного и духовного наследия. Речь идет не просто о поврежденных зданиях, а о целенаправленном стирании следов присутствия азербайджанского народа. Мечети, святые места, исторические памятники подвергались осквернению или разрушению. В подобных действиях всегда есть четкий смысл: лишить народ символов, через которые он осознает свою связь с землей.

Это попытка переписать пространство, сделать вид, что у этой территории нет прошлого, а значит, нет и законного хозяина. Именно поэтому тема культурного наследия занимает столь важное место в оценке оккупационного периода — она напрямую связана с вопросом идентичности.

Еще более тяжелые последствия принесло разграбление природных ресурсов. Леса, месторождения золота и других полезных ископаемых, минеральные источники использовались без всяких правовых оснований, с прямым экономическим ущербом для Азербайджана. Но речь здесь идет не только о потерянных доходах.

Экологические последствия такого использования носят долгосрочный характер: вырубленные леса, истощенные или загрязненные источники, разрушенные участки добычи требуют многолетней и дорогостоящей рекультивации. Фактически после освобождения территорий государство столкнулось с необходимостью не просто строить заново, а сначала лечить землю, сознательно приведенную в состояние деградации.

Это еще один элемент той же политики — сделать территорию максимально сложной для нормальной жизни.

На этом фоне особенно мрачно выглядит тема массового минирования. Мины стали оружием против будущего. Даже после окончания оккупации они продолжают уносить жизни и калечить людей, которые возвращаются в свои дома или работают над восстановлением. В этом смысле война не заканчивается в день освобождения — она остается под ногами, в буквальном смысле.

Каждая жертва мины после окончания боевых действий — это напоминание о том, что оккупация была направлена не только против настоящего, но и против завтрашнего дня. Минирование превращает возвращение в опасный и дорогостоящий процесс, замедляет демографическое возрождение, тормозит экономическую активность, делает каждый шаг на родной земле испытанием.

Отдельной и крайне чувствительной темой остается деятельность западных компаний на оккупированных территориях Азербайджана. Их участие в проектах, связанных с использованием ресурсов и инфраструктуры, стало частью общей схемы разграбления. Здесь возникает вопрос не только экономический, но и политико-правовой: как оценивался статус этих территорий, на основании каких разрешений велась деятельность и почему до настоящего времени не последовало адекватной реакции.

Отсутствие мер в отношении таких компаний воспринимается в Баку как проявление двойных стандартов, когда одни нарушения международного права вызывают мгновенную реакцию, а другие годами остаются без последствий. Для Азербайджана это принципиальный вопрос — речь идет о национальных богатствах и о праве государства защищать их не только на поле боя, но и в правовой плоскости.

Именно поэтому в речи Президента в Агдаме так отчетливо прозвучала мысль о невозможности забыть прошлое. Да, сегодня между Арменией и Азербайджаном идет мирный процесс, и инициатором этого процесса выступил именно Азербайджан. Первые предложения, текст мирного договора и все его ключевые положения были выдвинуты Баку.

Но мир не означает амнезию.

«Как мы можем забыть оккупацию? Как можем забыть наших шехидов? Как можем забыть жертв Ходжалы и гибель других невинных людей?» -  справедливо подчеркнул Ильхам Алиев. Эти вопросы не риторические. Они очерчивают моральную границу, за которой мир превращается в отказ от справедливости.

Сегодняшний Агдам — с новыми домами, возвращающимися жителями и живым человеческим голосом — стал ответом на политику разрушения. Он показывает, что цель превратить эти земли в пустыню не была достигнута. Но одновременно он напоминает о цене, которую пришлось заплатить за это возвращение.

Память об урбициде, мародерстве, уничтожении культурного наследия, разграблении ресурсов и минной войне против мирной жизни — это не груз прошлого, а необходимое условие будущего. Потому что забыть все это означало бы согласиться с тем, что грабительская политика может остаться без последствий.

Ровно год назад, 25 декабря, Азербайджан столкнулся с трагедией, которая по своему масштабу и последствиям вышла далеко за рамки обычного авиационного происшествия.

Пассажирский самолет Embraer 190 авиакомпании AZAL, выполнявший рейс Баку – Грозный, стал жертвой внешнего вмешательства в воздушном пространстве России и, утратив управление, был вынужден направиться к Казахстану, где вблизи Актау совершил аварийную посадку, завершившуюся катастрофой.

На борту находились 67 человек: 38 из них погибли, еще 29 получили ранения. Для многих пассажиров этот полет должен был стать обычной дорогой домой — к семьям, к новогоднему столу, к жизни, которая через несколько часов оборвалась.

Самолет вылетел из Баку в полностью исправном состоянии. Экипаж прошел все необходимые медицинские и технические процедуры, воздушное судно соответствовало требованиям летной годности, двигатели и системы управления работали штатно. Эти факты позже были официально подтверждены данными бортовых самописцев и зафиксированы в материалах расследования.

Проблемы начались уже в воздушном пространстве Российской Федерации, в районе Грозного. Были зафиксированы перебои с GPS-сигналом, после чего экипаж предпринял попытку повторного захода на посадку. Из-за неблагоприятных условий и возникших рисков командир воздушного судна принял решение вернуться в Баку. Однако именно после этого, как следует из расшифровки бортового речевого самописца, на борту произошли два посторонних воздействия с интервалом в считаные секунды.

Практически сразу после этого начали выходить из строя гидравлические системы самолета — сначала одна, затем вторая и третья. Воздушное судно фактически потеряло управление. Позднее на фюзеляже были обнаружены многочисленные сквозные и глухие повреждения, особенно в хвостовой части, на стабилизаторах, левом крыле и двигателе. Внутри обломков были найдены посторонние объекты, не относящиеся к конструкции самолета. Версия столкновения с птицами была исключена.

Пассажиры и члены экипажа еще в воздухе получили ранения от осколков и посторонних частиц, проникших в салон. Несмотря на это, экипаж до последнего боролся за самолет и людей на борту. Потеряв управление над территорией России, экипаж сумел дотянуть до казахстанского Актау, где попытался совершить аварийную посадку. Этот маневр спас десятки жизней, но стоил жизни трем членам экипажа и десяткам пассажиров.

Новость о катастрофе пришла в Азербайджан ближе к полудню и мгновенно вызвала шок. Президент Азербайджана Ильхам Алиев, находившийся в пути в Россию для участия в неформальной встрече глав государств СНГ, был проинформирован о произошедшем прямо на борту самолета и немедленно распорядился вернуться. Еще в воздухе он дал поручения профильным структурам, инициировал создание государственной комиссии и взял ситуацию под личный контроль.

В Казахстан оперативно были направлены представители МЧС и Министерства цифрового развития и транспорта Азербайджана. Генеральное консульство Азербайджана в Актау с первых минут работало на месте катастрофы. Спасательная операция проводилась совместно с казахстанскими службами, которые действовали быстро и профессионально. Эта помощь и солидарность были высоко оценены в Баку и навсегда останутся частью общей памяти о трагедии.

В Азербайджане уже на следующий день был объявлен общенациональный траур. По всей стране прошли поминальные мероприятия, в мечетях читались молитвы, в 12:00 память погибших почтили минутой молчания. Государство взяло на себя все заботы, связанные с доставкой тел погибших, лечением раненых и поддержкой семей. Прощание с погибшими членами экипажа прошло с участием руководства страны, они были похоронены на II Аллее почетного захоронения и удостоены высших государственных наград за мужество и профессионализм.

Азербайджан выполнил свои обязательства перед пассажирами и семьями погибших — как моральные, так и материальные. Были выплачены компенсации, назначены страховые выплаты, государство оставалось рядом с пострадавшими и после первых дней трагедии. Распоряжением Президента Ильхама Алиева от 29 декабря Игорь Иванович Кшнякин, Александр Георгиевич Кальянинов, Хокюма Алиева Джалил гызы были удостоены звания «Национальный герой Азербайджана», Асадов Зульфигар Сардар оглу, Рагимли Айдан Вагиф гызы - орденом «Рашадат» 1-й степени.

Но с самого начала было ясно: ключевой вопрос выходит за рамки внутренней реакции. Самолет получил смертельные повреждения не над Актау и не в Казахстане. Он был поражен в воздушном пространстве России, над районом Грозного. И именно это обстоятельство сделало трагедию не только человеческой, но и политико-правовой.

В подобных случаях международная практика однозначна: государство, в воздушном пространстве которого произошло внешнее вмешательство, обязано принести официальные извинения, признать ответственность, обеспечить наказание виновных и выплатить компенсации семьям погибших. Прошел год, но эти процедуры так и не были завершены российской стороной.

Да, спустя несколько дней после катастрофы президент России принес извинения за то, что трагедия произошла в небе России, и выразил соболезнования. Однако за этими словами не последовали ни публичное признание вины, ни конкретные решения по ответственности, ни компенсации. Уже год главным аргументом остается фраза о «незавершенном расследовании».

Именно это — затянутое молчание и уход от ответственности — стало одним из факторов напряженности между Баку и Москвой.

В октябре этого года тема авиакатастрофы вновь была поднята на высшем уровне. Во время встречи в Душанбе Президент Азербайджанской Республики Ильхам Алиев и Президент Российской Федерации обсудили произошедшую год назад трагедию. Российский лидер напомнил, что в первые дни после катастрофы он принес извинения в связи с тем, что инцидент произошел в воздушном пространстве России, и выразил соболезнования семьям погибших.

С российской стороны было вновь заявлено о намерении довести расследование до логического завершения, дать правовую оценку действиям всех причастных должностных лиц и выполнить обязательства, предусмотренные в подобных ситуациях, включая вопросы компенсаций.

Азербайджан, последовательно и принципиально отстаивающий справедливость, продолжает внимательно следить за ходом расследования.

В Баку неоднократно подчеркивали: трагедия рейса Баку – Грозный требует не формальных слов, а конкретных решений. И государство, граждане которого стали жертвами происшествия международного масштаба, будет добиваться того, чтобы виновные были названы и понесли ответственность в полном соответствии с законом и международной практикой.

 

Власти США ввели ограничения в отношении 29 судов и ряда компаний, которые, по версии американской стороны, связаны с перевозкой и продажей иранской нефти и нефтепродуктов.

Минфин США уточнил, что речь идет о «теневом флоте» и управляющих компаниях, которые обеспечивали поставки на сотни миллионов долларов, а общее число уже попавших под санкции судов, связанных с иранской нефтью, превысило 180. 

Смысл этих мер очевиден: ударить по логистике, а значит по экспортной выручке. Но практика последних лет показывает, что одних списков и запретов недостаточно, чтобы «обнулить» иранский экспорт. Иран удерживает добычу на уровне около 3,2 млн баррелей в сутки (по оценкам вторичных источников ОПЕК за осень 2025 года).  А ключевой покупатель иранской нефти, несмотря на санкционные риски, остается прежним: Китай.

По оценкам Reuters, на него приходится порядка 90% экспортируемой Ираном нефти, при этом поставки идут со скидками, а маршруты и документация нередко маскируются под третьи страны, включая Малайзию; главными покупателями выступают независимые китайские НПЗ.  В середине 2025 года отслеживание танкеров фиксировало скачки импорта Китаем до 1,46–1,8 млн баррелей в сутки в отдельные периоды. 

Однако за рамками нефтяной темы у Тегерана есть еще одна, менее заметная, но все более важная линия выживания — рост ненефтяного экспорта. По данным, опубликованным со ссылкой на Таможенную администрацию Ирана, объем внешней торговли страны за первые восемь месяцев текущего иранского года (с конца марта по конец ноября 2025-го) превысил 76,5 млрд долларов: экспорт составил почти 37 млрд долларов, импорт — около 39,5 млрд.

При этом в натуральном выражении торговля выросла, даже несмотря на снижение стоимости в долларах. 

Структура этого «ненефтяного» заработка во многом связана с тем, что Иран активно продает за рубеж продукцию нефтегазовой переработки и промышленности: нефтехимию и химикаты (метанол, мочевину, полиэтилен и другие позиции), СУГ (пропан-бутан), конденсат и битум, а также металлопродукцию. В иранской статистике именно такие товары стабильно фигурируют среди главных экспортных статей наряду с газом и нефтехимией. Отдельный пласт — агроэкспорт: фисташки, шафран, финики, фрукты, овощи и другие продукты, которые дают валюту и устойчивый спрос на региональных рынках.

География покупателей у ненефтяного экспорта тоже шире, чем принято думать. По данным иранской таможни, в первые восемь месяцев 2025 года крупнейшими импортерами иранских товаров были Китай (около 9,26 млрд долларов), Ирак (6,72 млрд), ОАЭ (5,21 млрд), Турция (4,39 млрд) и Афганистан (1,6 млрд).  

То есть даже на фоне санкционного давления Иран зарабатывает не только «черной бочкой»: заметная часть денег приходит через нефтехимию, газовую и химическую продукцию, металлы и аграрный экспорт — и именно этот ненефтяной контур в последние годы становится для Тегерана «подушкой» устойчивости.

Рубен Варданян отправил из заточения «весточку» - поговорил по телефону с сыном Давидом — и заодно поделился тем, что собирается сказать в своем последнем слове на финальной стадии судебного процесса в Баку.

Разумеется, речь довольно быстро стала достоянием широкой публики. Мы с ней ознакомились и, признаться, испытали чувство гадливости.

Варданян заранее объявляет, что не признает суд, говорит об «имитации правосудия», утверждает, что «ни о чем не жалеет», готов отвечать «перед Богом» и в очередной раз повторяет мантру: «арцах был, есть и будет». Все это сопровождается почти библейскими пассажами — вроде призыва «беречь слово», рассуждений о смерти, гармонии, покаянии перед Богом и служении народу.  Да вот, кстати, и цитата:

«Я ни о чем не жалею. Все свои действия я совершал осознанно и добровольно, полностью понимая возможные последствия. Я готов отвечать за свои поступки перед Богом. Единственное, о чем я сожалею, – что не смог сделать больше. Я еще раз заявляю: Арцах был, есть и будет – независимо от попыток переписать историю или навязать иное толкование событий».

В общем, сорвать лавры «Нагорной проповеди» у Варданяна не получится, это, как говорится, кровь из носа. Особенно вот это — почти библейское «берегите слово». Не секрет, что наши соседи очень любят позолоту, лепнину и пафос. И вся эта будущая речь сепаратиста и военного преступника щедро украшена неуместной мишурой, которая уводит внимание от главного — от жизненного пути самого Варданяна.

А путь этот, как известно, довольно противоречив. Если его деятельность бизнесмена и олигарха может вызывать разные эмоции или не вызывать никаких вовсе, то кресло «госминистра» в оккупированном Карабахе — это уже приговор.

Карабах для Варданяна был не судьбой и не миссией. 

Он был не целью и не сакральным пространством, а трамплином. Временной площадкой для политической капитализации, попыткой встроиться в армянскую власть, а шире — стать частью кремлевского проекта по удержанию влияния в регионе.

И Рубен Варданян никогда не был человеком «почвы» или «судьбы». Намерение Варданяна произнести формулу «арцах был, есть и будет» — это не убежденность и не идейная стойкость, а дешевая и запоздалая демонстрация лояльности тем лозунгам, которыми он прикрывался. Отсюда и вся эта театральная философия, и отказ от реального разговора об ответственности.

Он проник в Карабах не как защитник и не как идеолог, а как менеджер конфликта, человек с большими деньгами, связями и вполне конкретными карьерными расчетами. Теперь, когда этот проект провалился, выгоднее разыгрывать роль возвышенного страдальца. Отсюда и поток псевдофилософских рассуждений о смерти, слове, гармонии и «служении народу». Эти абстракции не требуют ответа за конкретные действия. Они размывают ответственность и уводят разговор от сути — от того, зачем он вообще оказался в Карабахе и какую роль сыграл в продлении конфликта.

Особенно показательно, что в его словах нет ни одного прямого признания ошибок, ни одной попытки назвать вещи своими именами. Он говорит о готовности отвечать «перед Богом», но упорно избегает разговора о земной ответственности — перед государством Азербайджан, перед жертвами террора и насилия, перед людьми, чьи жизни были разрушены именно тем «делом», которому он якобы служил. Варданян пытается представить себя заложником обстоятельств, но он не был пешкой. Он был игроком. И довольно прожженным.

Поэтому вся эта «нагорная проповедь» — не про убеждения, а про имидж. Про попытку переписать собственную биографию в момент, когда прежние версии больше не работают. Романтик — это тот, кто платит за иллюзии собственной жизнью. Варданян же долгие годы зарабатывал на чужих иллюзиях. И сегодня его слова — это не вызов и не исповедь, а всего лишь очередная инвестиция в образ, который, как ему кажется, может оказаться полезным завтра.

Последним словом — да еще с провокационным вызовом о будущем уже разложившегося «арцаха» — смягчить ничего не получится. Тебе бы покаяться, Рубик, а не речи толкать.

Карабах был, есть и будет! И никакому «арцаху» там ничего не светит.

Когда в ноябре 2023 года в Ереване, под председательством премьер-министра Никол Пашинян, обсуждали проект «Стратегии сохранения, развития и популяризации культуры на 2023–2027 годы», Армения еще жила в состоянии посттравматического тумана. Война не отступила — она просто сменила окопы на тексты, карты и термины. Будущее казалось зыбким, прошлое — болезненным, а настоящее — неоформленным. О мирном договоре пока и не мыслили, да и сейчас многие считают это  внешнеполитической необходимостью, нежели внутренним выбором. И именно в этот момент культура — традиционно воспринимаемая как пространство памяти, примирения и смысла — была поставлена на службу старым обидам.

Министр образования, науки, культуры и спорта Жанна Андреасян представила тогда цели Стратегии с размахом, достойным манифеста: модернизация культурной сферы, инклюзивность, инновации, позиционирование Армении как страны, создающей мировые цивилизационные ценности. Формулировки звучали почти по-мессиански. Казалось, речь идет о выходе за рамки региональных конфликтов, о попытке встроиться в глобальный культурный контекст. Но чем глубже погружаешься в текст Стратегии, тем отчетливее становится: за словами о цивилизационной миссии скрывается все та же логика «осажденной крепости».

Документ, принятый уже после Пражского саммита 2022 года, где Армения и Азербайджан взаимно признали территориальную целостность друг друга, словно демонстративно игнорирует этот факт. В нем продолжают жить формулы, которые должны были остаться в прошлом: «война Азербайджана против Карабаха», «агрессор», «культурный геноцид». Эти слова — не просто эмоциональные оценки. Это маркеры мышления, в котором конфликт не завершен, а лишь законсервирован. Культура здесь не лечит травму, а бережно ее поддерживает, не позволяя затянуться.

Особенно тревожно, что подобная риторика закрепляется в официальном стратегическом документе. Это уже не публицистика, не политическое заявление и не эмоциональная реакция общества. Это государственная политика в сфере культуры. А значит — сигнал как внутренней аудитории, так и внешнему миру: прошлое не переосмыслено, выводы не сделаны, язык войны по-прежнему считается допустимым.

Еще более показательным является то, о чем Стратегия предпочитает молчать. В тексте нет ни слова о факте многолетней оккупации суверенных территорий Азербайджана, нет попытки хотя бы формально зафиксировать ответственность за случившееся. Это молчание не нейтрально. Оно работает как продолжение старой линии — линии одностороннего обвинения, где собственная роль аккуратно вынесена за скобки.

Отдельного разговора заслуживает исторический нарратив, который Стратегия воспроизводит без тени сомнения. Утверждение о «тысячелетнем» проживании армян в Карабахе подается как нечто само собой разумеющееся, как аксиома, не требующая доказательств. Но за этой кажущейся безобидной формулой скрывается хорошо знакомая конструкция: одни — «коренные», другие — «пришлые». Этот прием десятилетиями использовался для морального вытеснения азербайджанцев из региона, для обоснования исключительности и исторического превосходства. Когда подобные тезисы перекочевывают в официальные документы, речь идет уже не о памяти, а о системной этнической иерархии.

Пожалуй, самым гротескным эпизодом Стратегии становится упоминание Азыхской пещеры как части армянского культурного наследия. Памятник, имеющий значение для всей мировой науки, в тексте превращается в элемент национального мифа. Логика здесь проста и абсурдна одновременно: если объект древний — значит, он «наш». Миллион лет истории сжимается до удобного политического аргумента. В этом месте культура окончательно перестает быть пространством знания и превращается в инструмент символического захвата.

Та же логика прослеживается и в подходе к ковроткачеству. Вместо того чтобы показать этот феномен как результат многовекового взаимодействия народов региона, как общее культурное пространство Южного Кавказа, Стратегия выстраивает жесткую линию присвоения. Культура снова используется не для сближения, а для разграничения. Не для диалога, а для маркировки «своего» и «чужого».

Международное измерение лишь усиливает это ощущение незавершенного конфликта. На протяжении многих лет Армения активно использовала площадки ЮНЕСКО для продвижения односторонней повестки, превращая культурные вопросы в продолжение политической борьбы. Период руководства организацией со стороны Одри Азуле в регионе запомнился как время откровенного дисбаланса и утраты доверия к объективности института. Сегодня этот этап формально завершен, но инерция мышления, судя по Стратегии, никуда не делась.

Важно и то, что подобные нарративы не ограничиваются одной лишь культурной политикой. Они воспроизводятся и в документе «Стратегическая повестка партнерства Европейский союз — Армения», который, по сути, фиксирует ту же самую интерпретацию постконфликтной реальности. Это создает прямое противоречие с обязательствами, взятыми Ереваном в рамках мирного соглашения, где прямо говорится о недопустимости ущерба мирному процессу через договоренности с третьими сторонами, включая Европейский союз.

В итоге Стратегия культуры 2023–2027 годов выглядит не шагом в будущее, а попыткой законсервировать прошлое в новой обертке. Она декларирует модернизацию, но мыслит категориями вчерашнего дня. Говорит о цивилизационных ценностях, но продолжает оперировать языком конфликта. И в этом смысле она вступает в прямое противоречие даже с концепцией «Реальной Армении», провозглашенной самим Пашиняном. Реальность требует отказа от мифов, а не их институционализации.

Если Армения действительно намерена идти по пути мира, начинать придется не с дипломатических жестов, а с пересмотра собственных текстов. Потому что именно в них — в стратегиях, концепциях и формулировках — война часто живет дольше всего.

 

 

Заявление в беседе с журналистами некоего Ашота Даниеляна, называющего себя «исполняющим обязанности президента НКР», о том, что «насильственная оккупация Нагорно-Карабахской Республики Азербайджаном не означает прекращения существования Арцаха», — это уже не политика, а разговор из параллельной реальности. Той, в которой продолжают существовать структуры, мандаты и «государственность», не имевшие юридического смысла изначально, поскольку речь идет о незаконном формировании, никогда не признанном ни одной международной инстанцией.

Говоря без прикрас, подобным персонажам, представляющим незаконное образование, не имеющее ни правового статуса, ни международного признания, грех жаловаться на руководство Армении. На пути к мирному соглашению логично было бы распрощаться со всеми сказочными фигурами, которые пытаются вставлять палки в колеса и без того трудоемкому процессу.

Во-первых, это отвлекает от действительно серьезных задач. Во-вторых, подпитывает ложные надежды у тех, кто еще не поставил точку в сепаратистских фантазиях и продолжает жить реваншистскими иллюзиями.

На фоне текущей ситуации, когда из Азербайджана в Армению идут поставки зерна и нефтепродуктов, транслировать в публичное пространство — а не на кухне — бредовые рассуждения о «возвращении» того, что уже похоронено и придавлено бетонной реальностью, выглядит как минимум глупо. Такие заявления не имеют практического смысла и лишь засоряют информационное поле.

Отдельный вопрос — почему армянские власти вообще допускают подобных «деятелей» к микрофонам. Этот тунеядец Даниелян однозначно должен быть если не задержан, то хотя бы положен на койку в специальном клиническом заведении с трехразовыми инъекциями и душем Шарко. Если это вопрос демократии и свободы слова, то почему тогда в Армении оказался под арестом Самвел Карапетян, священник Аджапахян или тот же Баграт Србазан? Получается странная избирательность: одни могут нести любую ахинею, другие — нет.

Очевидно, что формулировки вроде «насильственной оккупации территории НКР Азербайджаном» не делают мир ближе и не способствуют стабилизации. Они лишь удерживают часть общества в прошлом, мешая принять реальность и двигаться дальше — как бы неприятно это ни было для тех, кто все еще пытается играть в «государственность без государства».

 

Накануне визита Владимира Путина Индия действительно превращается в витрину российской активности.

ВТБ объявляет об открытии второго офиса в стране — банк теперь работает не только в Мумбаи, но и в Нью-Дели. Новая площадка уже подключена к национальным расчетным системам двух стран, проводит платежи для бизнеса и частных клиентов, а объем экспортных операций филиала за год подскочил в разы. Доля расчетов в нацвалютах перевалила за 90 процентов, и Андрей Костин не без удовольствия напоминает, что ВТБ стал первым российским банком, закрепившимся на индийском рынке.

Почти одновременно Банк России открывает зарубежное представительство в Мумбаи, финансовой столице Индии. Для регулятора это первый иностранный офис после пекинского, с 2017 года. Формально речь о «расширении взаимодействия финансовых систем» и поддержке российских игроков, но по сути Москва демонстративно встраивается в ключевой финансовый узел Южной Азии.

Медиапул тоже не отстает. Маргарита Симоньян с пафосом анонсирует запуск RT India. Канал начинает вещание из Нью Дели на английском языке, обещая ежедневные новости и особое внимание роли России и Индии в «многополярном мире». В рекламных анонсах — фильм о цене Британской империи и участие индийских политиков, чтобы никто не сомневался: это претензия на влияние, а не локальный телепроект.

В сумме картинка проста и показательно нарядна: к приезду Путина в Индии открыли все, что можно было открыть, — от представительства центробанка до студийного комплекса и нового отделения крупного госбанка. Россия демонстрирует расширение присутствия, Индия — готовность стать площадкой, где аккуратно собираются российские деньги, регуляторы и информационные потоки. Кажется, все довольны.

Но за витриной — совсем другая арифметика. Она и объясняет, зачем Путину Индия сейчас, когда ему, казалось бы, «перекрыли кислород».

Россия, нефть и дыра в бюджете

После ужесточения санкций США, ЕС и Великобритании против «Роснефти» и «ЛУКОЙЛа» под руководством президента США Дональда Трампа российский нефтяной экспорт формально сохранил объемы, но резко подешевел. Urals торгуется с двузначным дисконтом, а казна недосчитывается нефтегазовых налогов. В ноябре нефтегазовые доходы федерального бюджета рухнули на 34 процента в годовом выражении: Минфин собрал около 530 млрд рублей против примерно 800 с лишним млрд год назад. Это один из самых резких провалов за все время войны.

Причина в «токсичной смеси»: скидки на российскую нефть, укрепившийся рубль, снижение мировых цен и санкции, из-за которых крупным компаниям приходится демпинговать и прятаться за цепочки посредников. Рынок физически остается, деньги — утекают. Для Кремля, который нарастил военные расходы и параллельно тащит социальные выплаты, это не абстрактное «неудобство», а реальная дыра в бюджете.

Америка бьет по двум главным каналам притока валюты — по компаниям и по логистике. Санкции против «Роснефти» и «ЛУКОЙЛа» сопровождаются жесткими дедлайнами: все сделки с ними должны быть свернуты, иначе под удар попадают банки, страховщики, судовладельцы.

Именно поэтому ноябрь и декабрь для России и ее клиентов выглядят как паническая перегруппировка. Крупнейший индийский переработчик Reliance, долгое время бывший якорным покупателем российского сырья, уже фактически остановил закупки нефти у «Роснефти» для экспортной части своего комплекса, чтобы не вылететь из европейского рынка, куда идет значительная часть его продукции.

По цепочке двигаются и другие: часть индийских НПЗ резко сокращает закупки российского сырья, Саудовская Аравия и Ирак предлагают дополнительные объемы, расширяются опционы по ближневосточным сортам. В декабрьских поставках доля России падает, а на ее место заходят страны ОПЕК и США.

При этом парадокс в том, что Индия все равно остается одним из главных покупателей российских энергоносителей. По данным Центра исследований энергии и чистого воздуха, в 2025 году страна стабильно входит в число крупнейших импортёров российских ископаемых ресурсов; основную долю составляют поставки нефти, причем значительная часть идет по непрозрачным схемам через «теневой флот» и суда под ложными флагами.

То есть кислород Москве перекрыли не полностью. Но его дозируют, поднимая цену за каждый вдох. На этом фоне и становится понятным, почему Путин летит в Нью-Дели именно сейчас.

Индийская выгода и американский гнев

Для Индии российская нефть после 2022 года стала подарком судьбы. Дели покупал сырье с колоссальным дисконтом, перерабатывал и продавал уже нефтепродукты в Европу, Африку, Азию. Маржа оседала у индийских компаний, а Москва получала хоть какие то, пусть и урезанные, доходы. Экспорт индийских нефтепродуктов, в том числе произведенных из российской нефти, стал отдельной политической темой на Западе: в Вашингтоне и Брюсселе все громче звучит тезис, что индийские НПЗ фактически «отмывают» российскую нефть, превращая ее в бензин и дизель с нейтральным происхождением.

Трамп, вернувшись в Белый дом, подошел к проблеме в своей манере — пошлинами и угрозами. Новый раунд тарифов на индийские товары, доходящих до 50 процентов, подается как наказание за то, что индийская экономика «подсажена» на дешевые российские баррели, а индийский экспорт в США в итоге опосредованно финансирует российскую военную машину. Официальные лица и лоббисты при администрации объясняют это просто: покупаете российскую нефть — платите за это американским доступом к рынку.

При этом Индия возражает, что ее политика — чистая прагматика. Страна с более чем миллиардным населением, хроническим энергетическим голодом и амбициями догнать Китай по росту не может позволить себе отказаться от дешевого сырья. Премьер Нарендра Моди повторяет мантру о «стратегической автономии»: Индия не собирается превращаться ни в придаток Запада, ни в младшего партнера Китая, ни в вассала России. У нее свои интересы и своя траектория.

Но давление усиливается. Помимо США, свое слово старается сказать Европа. Немецкие, французские и британские дипломаты напоминают Дели о войне в Украине и о том, что каждый танкер с российской нефтью — это дополнительные боеприпасы для российских войск. На этом фоне любой визит Путина в Индию автоматически превращается в политическую декларацию: Москва не изолирована, а Нью-Дели не готов ради Запада порвать с давним партнером.

Торговля по вертикали и перекос по горизонтали

На уровне сухих цифр картина выглядит так: двусторонняя торговля между Россией и Индией за финансовый год, завершившийся в марте 2025 года, достигла 68,7 млрд долларов. Из них почти 64 млрд приходятся на российский экспорт в Индию и менее 5 млрд — на индийский экспорт в Россию.

Иными словами, это почти односторонний поток: Россия продает Индии нефть, уголь, удобрения и металлы, Индия продает сравнительно скромные объемы фармацевтики, машин, продуктов питания, химии. Отсюда — огромный перекос и «зависшие» в индийской финансовой системе рублево-рупиевые остатки, которые Москва не может полноценно конвертировать в твердую валюту.

Это ключевой экономический нерв визита. Для России жизненно важно удержать даже сокращающийся индийский спрос на нефть и газ, сохранить дисконт как конкурентное преимущество, но при этом превратить рубли и рупии, застрявшие в расчетах, в реальные товары и услуги. Для Индии так же важно превратить односторонний поток сырья в двустороннюю историю, где Нью-Дели не просто покупатель, а экспортер машин, лекарств, IT услуг, автомобилей.

Отсюда и объясняется усиленное внимание к финансовой инфраструктуре. Открытие представительства БР в Мумбаи и расширение сети ВТБ — это не просто витринные жесты. Это попытка выстроить альтернативные каналы расчетов, защитить торговлю от американской юрисдикции, дать компаниям возможность расплачиваться рублями и рупиями, а не долларом, и при этом ускорить движение денег. Российская сторона мечтает о полноценном «рубле азиатского тыла», индийская — о том, чтобы накопленные рублевые остатки превращались в заказы на индийские товары.

Не случайно Путина в ходе визита будут сопровождать бизнес делегации и чиновники экономического блока. В кулуарных переговорах будут обсуждаться и взаимные банковские лицензии, и доступ индийских компаний на российский рынок, и схемы, позволяющие обойти санкционные риски. Для Москвы критично, чтобы индийские банки не боялись обслуживать сделки с российскими контрагентами, а для Нью-Дели — чтобы это не стоило им потери доступа к долларовой системе.

Оружие, субмарина и конкуренты

Вторая большая тема повестки — долгий, почти интимный военно- технический союз Москвы и Нью-Дели, который теперь трещит по швам. Исторически до трех четвертей индийского импорта вооружений приходилось на Россию. Но последние годы этот процент неуклонно падает. Согласно данным Стокгольмского института исследований проблем мира (SIPRI), в 2020–2024 годах на Россию пришлось 36 процентов индийских закупок оружия, на Францию — 33 процента, на Израиль — 13 процентов.

Нью-Дели сознательно диверсифицирует поставщиков, покупая Rafale у французов, системы ПВО и высокоточное вооружение у Израиля, расширяя диалог с США. Причин несколько.

Во-первых, Индия болезненно воспринимает все большую зависимость Москвы от Пекина. Вид, как российское руководство все теснее обнимается с Китаем на фоне конфликта на украинском фронте, заставляет индийский истеблишмент задумываться: можно ли по прежнему считать российского поставщика главным гарантом безопасности на фоне китайской угрозы.

Во-вторых, индийский оборонный комплекс стремится к локализации и совместному производству. Модель, при которой Россия просто продает готовую технику, Дели больше не устраивает: нужны технологии, совместные линии, передача компетенций, вплоть до участия индийских компаний в глубокой модернизации платформ.

Тем не менее, Россия остается крупнейшим, привычным и во многом незаменимым поставщиком тяжелых систем — от истребителей до ПВО и подводных лодок. Как раз к визиту Путина Москва и Дели довели до финала сделку по аренде атомной подводной лодки: Индия готова заплатить около 2 млрд долларов за десятилетний лизинг российской многоцелевой субмарины, которая должна войти в состав ВМС в ближайшие два года.

Это не просто символический жест. Для индийских военных новая субмарина — способ сохранить критические навыки эксплуатации атомного подводного флота, потренировать экипажи и закрыть брешь до ввода собственных лодок. Для России — возможность заработать живые деньги на фоне общего падения доходов и закрепить индийский флот в сфере своего влияния.

Параллельно в повестке — ПВО и авиация. Индия уже получила три дивизиона С 400, но два оставшихся по контракту задерживаются из за приоритета поставок для самой России. На столе лежат варианты новых партий С 400, разговоры о более совершенной системе С 500, а также давняя тема истребителя Су 57, который Москва настойчиво предлагает как элемент «пятого поколения» для индийских ВВС. Индийцы при этом внимательно смотрят на сроки, на санкционные риски и на то, как любые новые закупки скажутся на отношениях с США и Европой.

Российская сторона будет убеждать, что ее техника по-прежнему конкурентоспособна по цене и возможностям, а санкции — временный шум. Индийская — торговаться за совместное производство, локализацию и возможность использовать российские платформы как базу для собственных модернизаций, а не как «черный ящик», запечатанный в российских руках.

Политика: демонстрация неприсоединения

На внешнеполитическом уровне визит Путина в Нью-Дели вписывается в гораздо более широкую картину, чем просто обсуждение нефти и оружия. И Россия, и Индия давно взаимодействуют в рамках БРИКС, но в последние месяцы это объединение фактически превратилось в один из узлов борьбы за влияние между США и странами Глобального Юга.

Администрация Дональда Трампа все громче обвиняет членов БРИКС в «антиамериканской политике» и угрожает дополнительными тарифами. Для Индии подобная риторика болезненна: Нью-Дели не стремится вступать в идеологическое противостояние с Вашингтоном, но и не намерено превращать БРИКС в инструмент, управляемый одной рукой — будь то Москва или Пекин. Именно поэтому Моди так тщательно дозирует свои жесты: Индия остаётся в объединении, но подчёркивает собственную автономию, реагируя на попытки внешнего давления исключительно прагматично.

Одновременно Моди не собирается ссориться с Западом окончательно. Именно поэтому рядом с заявлением о «стратегическом партнерстве» с Россией звучит обязательный призыв к миру в Украине, к дипломатии, к прекращению боевых действий. Нью-Дели продолжает играть роль того, кто «может разговаривать со всеми» — и с Москвой, и с Вашингтоном, и с Пекином.

«Кислород перекрыли», но встречаться все равно надо

На уровне лозунгов все просто: Россия хочет продавать больше нефти и оружия, Индия — покупать дешевое сырье и выгодно торговать с Западом. На деле визит Путина в Индию — попытка обоих лидеров нащупать новый баланс в условиях, когда прежняя конфигурация рушится.

Для Москвы задачи можно перечислить по пунктам.

Во-первых, закрепить за собой хотя бы уменьшенную, но стабильную долю на индийском рынке нефти в условиях санкций против ключевых компаний, падения цен и конкуренции с ОПЕК. Сделать так, чтобы удары по «Роснефти» и «ЛУКОЙЛу» не привели к полному вымыванию российской нефти из индийского импорта, а просто перераспределились в пользу несанкционированных структур и более сложных логистических цепочек.

Во-вторых, договориться о финансовой архитектуре: расчетах в нацвалютах, новых корреспондентских связях, защите банков и компаний от вторичных санкций. В этом смысле и офис ЦБ в Мумбаи, и расширение сети российских банков — кирпичики в конструкции, которую Путин будет пытаться узаконить на политическом уровне.

В третьих, оживить военно-техническое сотрудничество, пока его окончательно не перехватили Франция, США и другие конкуренты. Нынешний пакет — от аренды субмарины до возможных обсуждений Су 57 и дополнительных С 400 — это шанс напомнить: без российских технологий индийская армия и ВМС пока что не обойдутся.

И, наконец, показать внутри страны, что у России по прежнему есть крупные партнеры, которые принимают Путина на государственном уровне, стелют красную дорожку и вывешивают триколор рядом с собственным флагом.

Для Индии логика другая, но не менее прагматичная.

Первое, Моди нужен дешевый ресурс. Даже если объемы российской нефти сократятся из за санкций, Дели выгодно сохранить каналы доступа к российскому сырью, пусть и через «теневую» логистику, чтобы иметь возможность маневра между ОПЕК, США и Россией по цене.

Второе, Индии необходимо сокращать перекос в торговле. Если Москве удастся убедить индийские компании активнее выходить на российский рынок с машинами, фармой, IT и услугами, индийские элиты получат аргумент в ответ на критику: отношения с Россией — это не только нефть и оружие, но и новые возможности для индийского экспорта.

Третье, Дели хочет сохранить рычаги влияния на Москву как контрбаланс Китаю. В ситуации, когда российско китайские контакты становятся все более тесными, Индия не заинтересована в том, чтобы Россия превратилась в младшего партнера Пекина без альтернатив. Чем плотнее будет деловая и военно техническая связка Москва — Нью Дели, тем больше у Индии шансов не остаться один на один с китайским флотом и базами в Индийском океане.

И в этом смысле ответ на вопрос «зачем Путин едет, если ему перекрыли кислород» довольно циничен и одновременно прост. Он едет, потому что кислород ему перекрыли не полностью, а в обмен на уступки, скидки и политические жесты. И потому что именно в Индии у России по прежнему остается союзник, с которым можно торговать, спорить, договариваться о схемах обхода санкций и одновременно показывать всему миру: глобальный порядок куда сложнее, чем черно белая картинка «Запад против России».

Индия же, принимая Путина на красной дорожке, демонстрирует свое главное умение — лавировать. Она не разрывает связи с Вашингтоном, не отказывается от контрактов с Францией и Израилем, не сворачивает сотрудничество с Японией и Австралией, но и не сдает старого партнера, с которым связана атомными подводными лодками, танковыми парками, системами ПВО и десятилетиями политических симпатий.

На уровне практических задач у России и Индии разные цели. Но одна логика. 

 

 

 

Армянская политическая сцена снова входит в фазу нервного дрожания: власть в Ереване открыто противостоит Армянской апостольской церкви, а точнее — ее многолетнему лидеру, Католикосу всех армян Гарегину II. Фигура эта давно превратилась в нечто большее, чем просто религиозный авторитет: ставленник Москвы, влиятельный патриарх, обладающий мощной поддержкой как внутри Армении, так и среди диаспоры, он многие годы оставался своего рода священной коровой. Не прикасаться, не критиковать, не вмешиваться — вот негласные правила, которые действовали для любых армянских правительств. Но времена меняются, и сегодня именно Гарегин II стал главным раздражителем власти.

Причины понятны: на фоне приближающегося мирного договора с Азербайджаном, в преддверии парламентских выборов и нарастающего сопротивления реваншистских кругов, любой центр альтернативной легитимности вызывает у правительства вполне естественные опасения. Там, где политические амбиции тесно переплетены с церковными рясами и многолетними привычками делать деньги на затянувшихся конфликтах, тишины ждать не приходится. Армянская церковь, много лет выполнявшая роль морального щита для сторонников «борьбы до последнего армянина», сегодня оказалась полем битвы за будущее страны.

Не случайно армянские СМИ с видимым удовольствием раскрыли секрет Полишинеля: начало кампании против Католикоса приурочено к инаугурации мэра Вагаршапата. По слухам, циркулирующим внутри партии «Гражданский договор», итоги выборов в Вагаршапате придали Николу Пашиняну особый азарт. Настолько, что он лично позвонил министру территориального управления и инфраструктур, поблагодарил за усилия и пообещал более высокую должность. А реальный старт действий против Гарегина II, как утверждается, намечен именно на дату инаугурации главы Вагаршапата. Совпадение? Для армянской политики слишком уж символично.

Конфликт власти с церковью перешел в открытую фазу, и международные игроки не могли не заметить происходящее.

Лондон отреагировал сегодня: государственный министр по делам Европы, Северной Америки и заморских территорий Стивен Даути призвал обе стороны соблюдать Конституцию и действовать в рамках права, отметив важность защиты свободы религии. Заявление звучит нейтрально, однако из него ясно одно — европейские столицы внимательно следят, не перейдет ли конфликт в фазу, где политическая борьба маскируется под религиозные притеснения.

Хотя, если говорить честно, поводов для тревоги здесь не так много. Арестованы отнюдь не «мученики веры», а вполне конкретные граждане, которые призывали к свержению действующей власти, причем не метафорически, а прямым текстом. В любой другой стране, где подобные персонажи ведут себя так же шумно, как Баграт Галстанян — он же Србазан, он же гражданин Канады Вазген Галстанян, — поездки по стране и призывы к перевороту закончились бы не судебными процессами, а быстрым знакомством с психиатрической больницей и инъекциями галоперидола. Вместо этого Галстанян находится в камере, раз в день гуляет на свежем воздухе и даже отправляет на волю свои философские размышления. Условия, прямо скажем, щадящие для человека, мечтавшего обрушить государственный строй.

Следствие же развивается вширь: арестован не только Галстанян, но и епископы Микаэл Аджапахян и Мкртыч Прошян, а также настоятель монастыря Сурб Геворг Гарегин Арсенян. Им предъявлены обвинения по статье о публичных призывах к захвату власти, угрозе территориальной целостности и насильственному свержению конституционного строя — и это уже не богословие, а чистая политика. Более того, были допрошены и другие священнослужители, включая иереев Егише Барсегяна и Муше Ваганяна, которым вменяются эпизоды о принуждении к участию в собраниях. Армянские СМИ опубликовали запись 2023 года, в которой бывший скипетроносец Католикоса жалуется, что тот заставлял его ходить на антиправительственные митинги. Внутри церкви давно кипит жизнь, о которой миряне предпочитают не думать.

На аресты отреагировали не только в Лондоне, но и зарубежные религиозные деятели, включая участников «Молитвенного завтрака» и представителей США. Прозвучали слова о свободе совести, правовой процедуре, опасениях за судьбу задержанных. Казалось бы, привычные дипломатические формулы. Но в Ереване подобные заявления воспринимаются как вмешательство, особенно на фоне того, что некоторые зарубежные иерархи сами активно участвуют в армянских внутриполитических играх.

Не осталась в стороне и Москва. Глава Российской и Ново-Нахичеванской епархии архиепископ Езрас Нерсисян выступил с громким заявлением, обвинив власть Армении в «сталинских методах», «сфабрикованных делах» и «годах безбожия». Словарь, знакомый по российской пропаганде, но едва ли применимый к ситуации, где речь идет о реальных политических призывах к мятежу. Однако тут важнее другое: за Католикосом действительно стоит мощная диаспора, часть которой ориентирована на Кремль и видит в Гарегине II символ прежней, антизападной линии. Его арест или даже серьезное давление на него автоматически создает риск международного скандала и мобилизации реваншистских кругов.

И здесь возникает главный политический вопрос: в чем именно можно упрекнуть правительство Армении? В том, что оно пытается обезоружить идеологических врагов перед судьбоносным этапом — подписанием мирного договора с Азербайджаном? Или в том, что оно наконец бросило вызов системе, десятилетиями использовавшей церковный авторитет в качестве щита для собственной политической игры? Речь ведь не о религиозной свободе, а о том, кто контролирует нарратив — государство или церковные кланы, у которых собственное понимание того, как должна выглядеть Армения, причем не сегодняшняя, а та, что живет мифами о прошлом.

Сегодняшний конфликт — это не спор о канонах и не борьба за паству. Это открытая попытка власти лишить реваншистские структуры одного из ключевых инструментов влияния. И потому кампания против Гарегина II — не атака на церковь как институт, а попытка вырвать из рук оппозиции главное оружие: сакральный статус, превращенный в политический ресурс.

Армения стоит перед сложным выбором: либо она окончательно переходит к мирной эпохе, где церковь возвращается к своим основным функциям, либо снова погружается в зыбкое болото, где религиозные структуры определяют политическую повестку, а страна платит за это собственным будущим. И именно поэтому сегодня власть действует жестче, чем раньше: ставки слишком высоки, а времени на колебания больше нет.

 

На брифинге премьер-министр Армении Никол Пашинян, комментируя недавние слова президента Азербайджана Ильхама Алиева, заявил, что «если посмотреть на карты царской России, а также более ранних периодов — османского, персидского, монгольского и арабского, то можно увидеть, что там есть Армения, но нет Азербайджана».

При этом он призвал «не зацикливаться на этом вопросе» и вновь сослался на Вашингтонские соглашения, стараясь придать разговору более дипломатичный оттенок. Однако очевидно, что подобное заявление продиктовано политической необходимостью — накануне парламентских выборов Пашинян пытается не потерять остатки электората, апеллируя к национальной гордости. Возможно, он действительно верит в собственные слова, но с точки зрения самой Армении подобная риторика — крайне неосмотрительная.

Исторические карты, на которые ссылается премьер, далеко не подтверждают существование некой «армянской государственности» в классическом понимании. В старых документах можно найти упоминания о религиозных общинах и переселенцах, но не о политическом образовании под названием «Армения». Тем самым Пашинян фактически сам попадает в ловушку исторических интерпретаций, открыв ящик Пандоры, который его оппоненты используют куда умелее.

Возьмем на себя смелость и предположим, что слова Пашиняна стали ответом на заявление президента Азербайджана Ильхама Алиева, сделанное на торжественном собрании, посвящённом 80-летию НАНА:

«Достаточно взглянуть на карты, изданные царской Россией в начале XX века, чтобы увидеть, что абсолютное большинство топонимов на территории нынешней Армении имеют азербайджанское происхождение. Не мы же составляли эти карты — их делала царская Россия, которая когда-то переселила армян из Ирана и Восточной Анатолии на наши карабахские земли, чтобы изменить этнический и религиозный состав. Эти карты полностью основаны на исторической правде. Поэтому мы должны их исследовать и пропагандировать», — сказал Ильхам Алиев.

Киликийский Католикос Арам I призвал к общенациональной консолидации, чтобы остановить процесс саморазрушения Армении и истощения Диаспоры.

«Необходимо прекратить этот процесс общими усилиями. Нельзя руководствоваться эмоциями и случайными лозунгами — только реализмом и ответственным планированием. Лишь так можно построить будущее, ведущее к спасению Родины и благу народа», — заявил глава Великого дома Киликийского на праздновании 30-летия своей интронизации.

Католикос подчеркнул необходимость обновления и появления новых лидеров, подходов и идей, способных вывести страну из застоя.
«Нельзя вечно повторять старое. Надо открыться миру, понять, куда движется наш народ. Мир быстро меняется, и мы должны спросить себя: где мы? Нам нужна новая кровь — наша молодежь. Она реалистична, деятельна и должна занять свое место. Не позволим ей отдалиться от нашей жизни», — сказал он.

Касаясь положения Армении и Диаспоры, Арам I напомнил свои прежние слова о том, что Армения опустошается. «Этот процесс продолжается. Сегодня я утверждаю: она идет к саморазрушению. Как это остановить? Диаспора играет первостепенную роль в спасении и возрождении Армении, поэтому наш Католикосат начал процесс ее реорганизации и оживления», — добавил он.

Любопытно, что в своей пространной речи Киликийский Католикос Арам I так и не упомянул напрямую ни Эчмиадзин, ни Католикоса всех армян Гарегина II. Вместо этого прозвучали громкие, но безадресные формулировки — такое впечатление, что Арам I говорил просто потому, что молчать уже нельзя: дабы не упрекнули в безмолвии, но и чтобы никого напрямую не задеть.

Что тут возразишь человеку в рясе? Но ответить можно — и нужно, если рассматривать слова Арама I не как духовное наставление, а как политизированное заявление, облеченное в религиозную форму.

Во-первых, идея о «саморазрушении Армении» звучит эффектно, но поверхностно. Страна не разрушается сама по себе — это результат многолетней управленческой и идейной деградации, за которую ответственность несут и духовные, и диаспоральные элиты. Католикос говорит о «новых лидерах и идеях», но за три десятилетия Церковь не предложила ничего, кроме ностальгии по утраченной «великой Армении» и мифологизации прошлого.
Такой тезис опасен тем, что подменяет политический анализ апокалиптической риторикой. Она удобна для оправдания внешнего управления — мол, страна не справляется сама, ей нужно «спасение» извне. Это продолжение старой модели зависимости, в которой религиозные и диаспоральные круги играют роль опекунов Армении.

Призыв к «новым лидерам» звучит современно, но не предполагает реальной демократизации. Никто не говорит о смене идеологической модели или об ограничении церковного влияния на политику. Под видом обновления Католикос фактически предлагает перезапуск той же замкнутой системы — с новыми лицами, но старыми догмами.

Во-вторых, возлагая «первостепенную роль» на диаспору, Арам I фактически признает беспомощность самой Армении. Но именно зависимость от диаспоры, с ее разрозненными интересами и различными странами проживания, привела к тому, что Армения живет чужими проектами, а не собственной национальной программой. Когда Католикос говорит, что «спасение Армении — в руках диаспоры», это не просто духовный призыв, а сигнал зарубежным армянским лобби, вмешивающимся во внутренние дела страны, финансируя нужные проекты и политиков. По сути, это предложение вернуть диаспоре влияние на внутреннюю политику — шаг, противоречащий принципу государственного суверенитета.

В-третьих, лозунги о «реализме и планировании» звучат благородно, но не подкреплены конкретикой. Реализм — это признание того, что страна теряет население не потому, что «опустошается», а потому, что молодежь не видит будущего под властью старых элит, включая церковные. Католикос говорит об «открытии миру», но сама церковь остается одной из самых закрытых и консервативных структур. В политическом смысле это попытка использовать лексику модернизации для сохранения влияния в светском пространстве.

И наконец, говоря о «самоистощении Диаспоры», стоит признать: она устала быть кошельком для идеологов, десятилетиями разыгрывающих карту национальной трагедии вместо того, чтобы строить современную нацию.
Проблема не в народе, а в элитах, паразитирующих на страхах, чувстве вины и прошлом. Пока церковь и диаспора этого не признают, никакого «спасения» не будет.

Реализм, о котором говорит Католикос, начинается с честности. И если он действительно хочет обновления, пусть начнет с себя и тех, кто десятилетиями держал Армению в состоянии вечного траура и ожидания.

 

В Армении больше не бывает случайных утр.

Каждое событие вплетено в ткань большого передела власти, где трудно отличить внутреннюю борьбу от внешней политики. Так начался и сегодняшний день в Гюмри — втором по величине городе страны, где власть и традиция всегда шли рука об руку, а за улыбками чиновников часто пряталась тень старых кланов.

Утро было на редкость шумным: спецназ у дверей мэрии, забаррикадировавшийся мэр Вардан Гукасян, перекрытые коридоры, обыск, изъятие документов. С первого взгляда — обычная операция против коррупции: взятка, незаконная постройка, пара десятков задержанных. Но в армянской политике за каждым обыденным действием стоит подтекст, и на этот раз он куда глубже, чем кажется.

Гюмри — это не просто город. Это символ старой Армении, где власть делилась между карабахскими элитами, приближенными к Кремлю, и местными феодалами, которые за долгие годы так и не привыкли к мысли, что Ереван — не филиал Москвы, а собственная столица. Вардан Гукасян, человек с громкой биографией и еще более громкой манерой поведения, — прямое дитя той эпохи. Его имя всплывает рядом с Робертом Кочаряном, Сержем Саргсяном, Артуром Ванецяном. Он — фигура, символизирующая целое поколение чиновников, для которых Россия была не союзником, а гарантом личного благополучия.

Премьер-министр Никол Пашинян, пришедший к власти на волне революции 2018 года, с тех пор ведет борьбу с этими тенями прошлого. Первые годы — осторожно, с оглядкой, но после поражения в Карабахе в 2020 году и последующих событий осторожность сменилась решимостью. Теперь он действует открыто, жестко, как хирург, вырезающий метастазы из тела государства. И нынешний арест мэра Гюмри — не исключение, а закономерность. За последние месяцы под следствием оказались десятки фигур, каждая из которых — кирпичик старой пророссийской системы. От церковных иерархов до влиятельных бизнесменов. И все это — шаги одной длинной дороги, ведущей к тому, чтобы Армения, наконец, начала дышать сама.

Официальная версия звучит прозаично: взятка в десять тысяч долларов, незаконная постройка площадью полторы тысячи квадратных метров, обещание закрыть глаза в обмен на оплату. Антикоррупционный комитет говорит о доказательствах, следственных действиях, допросах. Все аккуратно, законно, выверено. Но за всеми этими протоколами стоит совсем иная логика — политическая, системная. Вардан Гукасян был (или все еще есть?!) не просто мэром: он был человеком старой школы, представителем того самого клана, что десятилетиями держал Гюмри в своей орбите, а вместе с ним — и Москву. Поэтому операция против него читается не как борьба с коррупцией, а как устранение символа.

Рубен Рубинян, заместитель председателя Национального собрания, не стал прятаться за дипломатические формулировки. Он прямо сказал: «Политическую ответственность за Гукасяна несут Кочарян, Саргсян, Ванецян и Дашнакцутюн». И этим самым обозначил вектор — дело не в одном человеке, а в целой системе. Речь идет о демонтаже старого политического порядка, в котором армянская провинция была пристанищем для пророссийских политиков, местных князьков и чиновников, лояльных не Еревану, а Москве.

Оппоненты премьера уже спешат обвинить власть в авторитаризме. Говорят, что Пашинян использует правоохранительные органы, чтобы зачистить поле перед парламентскими выборами 2026 года. Что он убирает конкурентов под лозунгом «борьбы с коррупцией». Что угрожает «самостоятельности и независимости Гюмри». Но сама постановка вопроса — абсурдна. Независимость города внутри государства? Это звучит как ностальгия по тем временам, когда каждый мэр был маленьким монархом на своей территории, а государство лишь делало вид, что управляет страной. Гукасян не борется за демократию, он борется за привычную безнаказанность.

На этом фоне важно понимать: борьба Пашиняна — не просто политическая чистка. Это попытка вырвать страну из векового подчинения внешним силам. Россия десятилетиями держала Армению в своих объятиях — и через базу в Гюмри, и через церковь, и через экономику, и через людей вроде Гукасяна. Каждый такой мэр был, по сути, «уполномоченным по влиянию», полупроводниками. Сейчас эти фигуры становятся ненужными — и опасными. Ведь они не просто живут прошлым, они мешают будущему.

Не случайно именно в тот момент, когда в Гюмри происходят обыски, на другом конце страны разворачивается духовно-политический сюжет. В Ереване побывал архиепископ Шаан Саргсян от имени Католикоса Великого Дома Киликийского Арама I. Визит выглядел благостно: улыбки, подарки, благословения. Но буквально через день Киликийский дом выступил с резким заявлением, где выразил «глубокую обеспокоенность» задержаниями священнослужителей и попросил Пашиняна прекратить «нездоровую практику». Все это выглядело как дипломатическая игра, где за словами о духовности стоят холодные расчеты.

Директор Центра истории Кавказа Ризван Гусейнов точно подметил: «На протяжении двухсот лет католикосы Эчмиадзина назначались фактически при участии России. Сегодня эта традиция ломается». И действительно — ломается громко и болезненно. Эчмиадзин, исторически тесно связанный с Москвой, теперь оказался в прямом противостоянии с правительством. Киликийский дом, напротив, ориентируется на Запад и, прежде всего, на Францию. Константинопольский патриархат ближе к Турции, а Иерусалимский — к западным центрам. Между всеми ними — борьба за влияние, за право говорить от имени «армянского духа». Но за этой борьбой скрывается не теология, а политика, где каждая проповедь может звучать как заявление о внешнем курсе страны. Кстати, именно сейчас премьер-министр Армении Никол Пашинян, находящийся в Ватикане, прибыл на встречу с Папой Римским Львом XIV.

А вообще, Пашинян, кажется, понял, что Армения больше не может позволить себе роскошь двойной верности. Он не хочет воевать с церковью, но и не собирается мириться с тем, что Ереван остается в орбите Москвы. Поэтому противостояние с католикосом Гарегином II — лишь часть большого процесса, который охватывает и религию, и экономику, и власть. А Гюмри — его символ. Именно здесь, в городе, где стоит российская военная база, происходит арест мэра, связанного с пророссийскими элитами. Символизм почти художественный.

Все происходящее в Армении сейчас — это не просто политическая борьба. Это процесс взросления государства, в котором страна впервые за долгие десятилетия пытается стать субъектом, а не объектом чужой воли. И потому арест мэра Гюмри, как и дела против архиепископа Баграта Галстаняна, бизнесмена Самвела Карапетяна, а также открытое противостояние с католикосом Гарегином II — не эпизоды, а звенья одной цепи. Конечно, процесс этот болезненный. Старые связи рвутся с криком, старые покровители не прощают. Россия смотрит на происходящее с раздражением и растущим недоверием. Но, похоже, Пашинян решил идти до конца, даже если за это придется заплатить репутацией.

Есть в происходящем что-то неизбежное. Любая нация, которая долго жила в чужой тени, должна когда-то выйти на свет, даже если этот свет ослепляет. Для Армении этот момент наступил. Это не просто очередное уголовное дело, а момент истины. Если власть выдержит, если закон окажется сильнее старых привычек, то страна сделает шаг к независимости не только политической, но и ментальной. Если нет — все вернется на круги своя.

Гюмри сегодня — это поле боя за смысл. Между прошлым, где решения принимались в Москве, и будущим, где Армения решает сама. И когда в утренней прохладе над городом стоял шум полицейских сирен, а в коридорах мэрии звучали шаги спецназа, это был не просто арест мэра. Это был символ конца эпохи. Эпохи, где звонок в Кремль значил больше, чем закон. Эпохи, где вера служила политике, а власть — покровительству. Эпохи, которая уходит, вместе с карабахским кланом и реваншистами, хотя ее отголоски еще будут звучать долго.

P.S. Мэра Гюмри Вардана Гукасяна, сообщили СМИ, наконец, вывели из здания мэрии в сопровождении большого количества спецназа и увезли в известном направлении. 

В Ереване прошла встреча премьер-министра Армении Никола Пашиняна с архиепископом Шааном Саргсяном, прибывшим от имени Католикоса Великого Дома Киликийского Арама I. Архиепископ передал главе правительства теплые приветствия и благословения от Католикоса, а также книгу, изданную к 30-летию его интронизации. Все выглядело торжественно и чинно — обмен любезностями, улыбки, общие слова о духовности и национальном единстве.

Однако вскоре после этого Киликийский дом словно «вспомнил», что происходит в самой Армении, и выпустил заявление, полное озабоченности и осуждения. Католикос Арам I выразил недоумение по поводу продолжающихся задержаний священнослужителей, напомнив, что еще несколько месяцев назад публично призывал положить конец этому «неприемлемому явлению».

В заявлении подчеркивалось, что архиепископ Шаан Саргсян, находящийся в Армении с культурной миссией, должен донести обеспокоенность Католикоса до государственных и политических кругов, включая самого Пашиняна. Арам I отметил, что «нездоровое состояние отношений государства и церкви должно быть как можно скорее прекращено», поскольку армянская нация не может существовать без прочного союза двух своих столпов — государства и церкви.

Напомним, что следственные органы Армении действовали с завидной активностью и рвением. В конце июня были арестованы 17 человек, включая архиепископа Баграта Галстаняна — лидера движения «Священная борьба», а также нескольких священнослужителей и активистов, обвиненных в попытке захвата власти. В сентябре суд признал виновным архиепископа Микаэла Аджапахяна, приговорив его к двум годам лишения свободы за «публичные призывы к захвату власти». А в октябре под горячую руку попала уже целая епархия: 13 священников и трое миряню И даже бухгалтер Арагацотнской епархии.

Казалось бы, столь масштабные задержания должны были вызвать мгновенную и однозначную реакцию духовенства — хотя бы из элементарного чувства солидарности. Но представители Киликийского дома сначала проявили снисходительную мягкость, а лишь потом — для протокола — выразили «озабоченность». Получилось двояко: сначала благословили власть, а затем слегка пожурили за усердие. На публику.

Как отмечает в комментарии для Vesti.az директор Центра истории Кавказа Ризван Гусейнов, происходящее вокруг визита архиепископа Шаана Саргсяна и заявлений Киликийского дома — часть куда более сложного процесса, в котором переплелись политика, религия и влияние внешних игроков:

«Происходящий процесс выглядит крайне любопытно, ведь премьер-министр Армении Никол Пашинян не раз открыто заявлял о намерении добиться смены нынешнего католикоса Эчмиадзина Гарегина II. На протяжении более двухсот лет сложилась традиция, согласно которой Эчмиадзин и его католикосы находились под влиянием и фактически назначались со стороны России — так было и в царскую эпоху, и в советский период. Сегодня же эту традицию пытаются сломать. К этому проявляют интерес не только внутренние силы, но и внешние — прежде всего Запад, Турция и США. Уже несколько лет мы наблюдаем активную фазу разносторонних попыток через Пашиняна и других внешних игроков продвинуть «своего» католикоса, что, по сути, направлено на дальнейшее ослабление российского влияния в Армении и в регионе в целом».

По словам историка, Киликийский дом, расположенный в Бейруте, играет в этой истории особую роль, хотя, помимо Эчмиадзина, значительное влияние имеют и другие армянские патриархаты — в частности, Иерусалимский и Константинопольский (Стамбульский).  

Среди них, отметил Гусейнов, Киликийский дом традиционно считается самым влиятельным. Он исторически отличался жесткой позицией в отношении турок и азербайджанцев, и фактор Киликийского дома, наряду с Эчмиадзином, сыграл немалую роль в формировании идеологического фона Карабахского конфликта. Сегодня же между ними фактически разворачивается борьба за влияние внутри самой Армении.

«Киликийский дом во многом ориентирован на Францию, с которой у него давние и прочные связи. Эчмиадзин, напротив, исторически ближе к России. Константинопольский патриархат, в свою очередь, связан с Турцией и отчасти с европейскими кругами. Таким образом, четко прослеживается линия соперничества за контроль над Эчмиадзином со стороны Киликийского дома, за которым стоит Франция и ряд других внешнеполитических центров», - подчеркнул эксперт.

Отношения между Пашиняном и Киликийским домом нельзя назвать простыми. Историк разъяснил, что духовенство крайне недовольно поражениями Армении, утратой Карабаха и политическим курсом премьера. Эта линия противоречит интересам дашнаков и других сил, близких к Франции. Однако на фоне постепенной нормализации отношений между Баку и Парижем, продолжил наш собеседник, нельзя исключать и определенной корректировки позиции Киликийского дома в сторону поддержки мирных процессов в регионе.

«Главная цель всех этих маневров очевидна — сменить фигуру, ориентированную на Россию, на католикоса, более лояльного к Западу. Однако это вовсе не означает, что новый религиозный лидер станет сторонником мира. В данном случае речь идет прежде всего о политической борьбе за контроль над Эчмиадзином и влиянием на армянскую церковную и государственную систему», - заявил Ризван Гусейнов.

Таким образом, визит архиепископа Киликийского дома в Ереван и последующие заявления нельзя рассматривать как изолированные события. Они стали отражением глубокой внутренней борьбы — не только между церковными центрами, но и между геополитическими интересами, где каждое благословение звучит с оттенком политического расчета.

Вчерашний Саммит мира в Шарм-эш-Шейхе (Египет), безусловно, стал событием, которое можно считать историческим: он поставил точку — или, по крайней мере, жирную запятую — в долгом и почти вечном конфликте в Газе. Пожалуй, трудно переоценить значение этой встречи, равно как и интерес, с которым весь мир наблюдал за тем, как под вспышками фотокамер подписывались мирные соглашения.

Хочется верить, что достигнутые договоренности не останутся очередной дипломатической декорацией и что со временем на палестино-израильской истории действительно можно будет поставить последнюю точку — без звездочек и сносок.

Однако внимание публики было приковано не только к документам и рукопожатиям. Саммит оказался богат на детали, способные рассказать больше, чем официальные речи. Особенно интересно было наблюдать за поведением лидеров в кулуарах — без протокольных фраз и искусственных улыбок. Именно эта неформальная часть позволила заглянуть за кулисы большой политики, прочитать язык жестов и составить психологические портреты участников.

Из того, что напрямую касалось Азербайджана, особенно запомнилось внимательное и подчеркнуто уважительное отношение президента США Дональда Трампа к Ильхаму Алиеву.

И — наоборот — легкое, почти детское недоумение при виде премьера Армении Никола Пашиняна. Все, конечно, помнят, как во время подписания мирной декларации в Вашингтоне Трамп пытался вспомнить название маленькой кавказской республики, а потом, махнув рукой, назвал ее Албанией. Вероятно, чтобы избежать очередного epic fail, в Египте Пашинян решил действовать на опережение: заметно растерянный, но целеустремленный, он бродил среди политического бомонда, стараясь чаще попадаться на глаза мировым лидерам — вдруг кто-то да вспомнит. Зачастую приходилось знакомиться заново.

Неизвестно, успел ли Никол Воваевич обменяться традиционными объятиями с Эмманюэлем Макроном, но французский президент предпочитал проводить время в куда более веселой компании — с Эрдоганом, Алиевым, Шахбазом и лидерами арабских стран.

Впрочем, безусловно, в контексте саммита Дональд Трамп вполне обоснованно вернулся к теме мирного урегулирования армяно-азербайджанского конфликта. С присущим ему артистизмом он заявил:

«Армения и Азербайджан. Это маленькая война, которую мы остановили. Маленькая война. Вот они (президент Азербайджана Ильхам Алиев и премьер-министр Армении Никол Пашинян - ред.). Посмотрите на них. Они сидят. Когда я встречался с ними, это было в Овальном кабинете. Они воевали, кажется, 31 год или что-то около того, какое-то безумное число. Один сидел с одной стороны Овального кабинета, другой — с другой. И уже через час, когда мы закончили, они обнимались. А теперь они друзья и прекрасно ладят. Посмотрите на это. Так что я хочу поблагодарить вас обоих. Это невероятно, просто невероятно».

Далее действующий президент США добавил, обращаясь к Алиеву:

«Ильхам Алиев — очень сильный лидер, прекрасно справляется со своей работой. Ради этого человека, ради Азербайджана, я урегулировал войну».

В конце выступления Трамп поблагодарил всех участников и подчеркнул, что после церемонии будет сделано «важное заявление».

По ходу саммита он также заметил, что мира между Арменией и Азербайджаном удалось достичь всего за час, тогда как предыдущие 32 года никто не мог справиться с этой задачей.
При этом Трамп не смог сразу отыскать Пашиняна среди участников, ему в этом помог Ильхам Алиев.

И вот тут случился один из самых забавных эпизодов дня. Когда мероприятие подходило к концу и Трамп все еще стоял за трибуной, на сцену начали подниматься другие лидеры — премьер Великобритании Кир Стармер, президент Египта ас-Сиси, генсек ООН Гутерриш. И вдруг, буквально из ниоткуда, появился Пашинян. Подкрался, как школьник на выпускном, нерешительно дотронулся до локтя Трампа — мол, обратите внимание, я тоже тут.

Американский президент повернулся к нему, очевидно, готовясь к дежурному small talk, но, по всему видимому, не сразу вспомнил, кто этот настойчивый мужчина с горящими глазами. Тем не менее, Трамп протянул руку для крепкого рукопожатия. Чтобы не стать героем политических анекдотов, Никол Воваевич решил предвосхитить неловкость и бросился спасать положение:

«Я премьер-министр Армении. Помните меня?»

Разумеется, Трамп кивнул — вспомнил, особенно после подсказки. Возможно, если бы рядом стоял Ильхам Алиев, президенту США и не пришлось бы напрягать память — ведь лидера Азербайджана он помнит безошибочно. А потом уже «того другого парня»… Президента Албании.

Вместо эпилога

В знаменитой комедии Эльдара Рязанова «Гараж» был занятный персонаж по фамилии Милосердов — сын богатого отца, члена гаражного кооператива. Имя героя в фильме так и не называют, да оно и не нужно — фамилия давно стала нарицательной.

Почему-то сцена на саммите мира в Египте напомнила именно этого персонажа. Вернее, тот самый момент, когда героиня Марина, предупредив попытку Милосердова представиться, устало произносит:
— Только, я вас умоляю, не называйте своего имени. Вы для меня навсегда останетесь сыном Милосердова.

Наверное, теперь, когда Никол Пашинян в очередной раз попытается напомнить Дональду Трампу о своем существовании, тот снова не вспомнит имени, да и не особенно захочет.

Для американского президента он навсегда останется «президентом Албании» — персонажем без имени, но с устойчивой ассоциацией.

Ночная операция у берегов Газы превратила море в политическую трибуну.

Поздно вечером 1 октября и до утра 2 октября израильские ВМС перехватили более десятка судов из Global Sumud Flotilla (флотилия «Сумуд») — самой массовой за последние годы гражданской морской миссии с гуманитарной помощью. На борту — большое количество людей.

Израильский МИД сообщает сухо и обнадеживающе: пассажиры гуманитарной флотилии «Сумуд» «мирно и безопасно» идут в израильский порт, откуда их депортируют в Европу. В этой формуле звучит привычная уверенность чиновника, который уже все решил: людей пересчитают, опросят, отправят по домам, историю закроют. Но море не любит бюрократической простоты.

Ночь на 2 октября разрезали лучи прожекторов и струи водометов; на радиочастотах звучали предупреждения о «блокированной зоне», а на палубах — короткие команды и призывы не сопротивляться. Перехват произошел далеко от берега — примерно в 70–75 милях от Газы, там, где любое государство уже не хозяин, а всего лишь наблюдатель; там, где судно живет по законам флага на корме. И именно поэтому картинка «военные катера против гражданских яхт с гуманитарным грузом» моментально превратилась в международный скандал.

Флотилия была заметна задолго до этой ночи. Больше сорока судов, около пятисот человек, среди них юристы, депутаты, профсоюзные активисты, медики, правозащитники. На одном из ведущих судов — шведская экоактивистка Грета Тунберг. Маршрут прост и дерзок: от берегов Туниса — к отрезанному от мира анклаву, куда продукты и лекарства идут по тонким, постоянно прерываемым дорожкам. Израиль предупреждал, что не допустит прорыва, предлагал выгрузить груз в Ашкелоне или «в любом другом порту» с дальнейшей доставкой «официальными каналами».

Организаторы стояли на своем: это гражданская миссия, невооруженная и прозрачная; право на гуманитарную помощь гарантировано международным правом. Ночь все расставила по местам: до рассвета израильские военные высадились как минимум на шесть судов, к утру речь уже шла о тринадцати и сотнях задержанных, а часть флотилии все еще держала курс на восток.

Дальше море превратилось в трибуну. Реакция посыпалась лавиной — от правительственных коммюнике до стихийных протестов. Самая резкая нота прозвучала из Боготы: президент Густаво Петро назвал случившееся «международным преступлением», распорядился выслать израильских дипломатов и объявил о приостановке соглашения о свободной торговле.

Европа вскинулась как пружина. Испания вызвала поверенную в делах Израиля, Италия оказалась расколотой: улицы — от студенческих захватов до общенациональной забастовки.

В Стамбуле, Афинах, Брюсселе и Буэнос-Айресе протесты собирали сотни и тысячи. Турция назвала перехват «актом терроризма»; Ирландия напомнила, что это гражданская миссия; Малайзия и Бразилия потребовали снятия барьеров для гуманитарной помощи.

На этом фоне юридическая рамка обретает плоть. Конвенция ООН по морскому праву: действует свобода судоходства и юрисдикция флага.

Израиль поднимает знамя «права блокады», ссылаясь на риск поставок оружия. Противники отвечают Сан-Ремо и Женевскими конвенциями: гуманитарные грузы должны пропускаться, использование голода как метода войны — военное преступление.

Есть и новые резолюции Совбеза — 2720 и 2728: доступ помощи должен быть обеспечен, прекращение огня — достигнуто.

Израильская версия выглядит стройно на бумаге: «мы все делали по правилам», но мир верит палубе, а не пресс-службе. Когда в кадре — депутат, медсестра, профсоюзный организатор и ящики с бинтами, — тезис о «пропагандистской провокации» тонет быстрее любого катера.

Можно вспомнить «Мави Мармара». Но изменилось главное — общественное ожидание: помощь должна попадать к тем, кому она нужна. Каждый раз, когда ее разворачивают силой, мировой словарь пополняется словом «пиратство».

Что дальше? Конвейерная депортация через Ашдод, новые митинги, ультимативные заявления, дела в международных судах.

Ночь на море уже стала фактом, от которого не уйти ни в одну канцелярию. Миру теперь трудно поверить, что блокада — это про безопасность, когда в заголовках стоят слова «дети», «лекарства», «вода».

Главное — не то, сколько судов остановили, а то, как быстро и широко солидарность с флотилией стала политическим фактом.

По этой траектории легко читать и будущее: чем дольше гуманитарные конвои будут упираться в стальной аргумент блокады, тем меньше у Израиля останется аргументов.

 

Президент США Дональд Трамп подписал исполнительный указ, который утвердил сделку по передаче контроля над американскими операциями TikTok в руки американского бизнеса. Документ опубликован на сайте Белого дома и стал кульминацией многомесячных дискуссий, политических баталий и юридических споров вокруг судьбы одной из самых популярных соцсетей мира.

Согласно указу, TikTok в США будет управляться новой совместной компанией, зарегистрированной на территории Соединенных Штатов. Контрольный пакет и большинство мест в совете директоров закреплены за американскими инвесторами, а доля материнской компании ByteDance составит менее 20 процентов. Остальные акции отойдут группе частных инвесторов, имена которых пока держатся в секрете.

Символизм был подчеркнут и в самой церемонии: в Овальном кабинете рядом с Трампом находился вице-президент Джей Ди Вэнс, который объявил, что стоимость новой структуры оценивается в 14 миллиардов долларов. Главная цель сделки, по его словам, — сохранить доступ американцев к приложению и одновременно обеспечить полную защиту их данных. В этой конструкции особую роль получила корпорация Oracle, уже сегодня обеспечивающая хранение пользовательских данных TikTok в американской облачной инфраструктуре. Трамп охарактеризовал ее как «стража безопасности», которому предстоит гарантировать, что сервис больше не будет инструментом влияния со стороны иностранного государства.

Сделка родилась не на пустом месте. В апреле 2024 года Конгресс принял закон, обязавший ByteDance найти одобренного Вашингтоном покупателя. В противном случае TikTok грозила блокировка на территории США. Компания назвала закон неконституционным и подала иски, а в 2025 году президент Трамп несколько раз переносил сроки исполнения, пытаясь найти компромисс. И вот компромисс обрел форму. По условиям рамочного соглашения американским инвесторам зарезервированы шесть из семи мест в совете директоров. В числе фигурирующих имен — Ларри Эллисон (сооснователь Oracle), медиамагнат Руперт Мердок, предприниматель Майкл Делл, а также инвестиционный фонд Silver Lake. Таким образом, контроль над американской версией TikTok фактически оказывается в руках консервативных и финансово влиятельных элит США.

Главным техническим пунктом сделки стал алгоритм рекомендаций — сердце платформы, то, что определяет, какие видео попадают в ленты пользователей. Именно вокруг алгоритма возникали главные споры: американские законодатели настаивали, что доступ к нему со стороны Китая создает угрозу безопасности. Новая модель предусматривает его «переобучение» на базе данных американских пользователей и наблюдение со стороны «надежных партнеров по безопасности». Задача амбициозная: отделить код от материнской экосистемы ByteDance, перенести его на новые серверы, фактически изолировать и перезапустить под американским контролем. Но технические эксперты предупреждают: такой разрыв крайне сложен, возможны ошибки, падение качества рекомендаций и недовольство аудитории.

Политический контекст не менее значим. Впервые о возможном запрете TikTok в США заговорили еще в 2023 году, когда конгрессмены указывали на рост «анти-израильского контента» и обвиняли платформу в «промывании мозгов» американской молодежи. В риторике критиков звучали слова о «цифровом фентаниле» и «подрыве морали». Дополнительное топливо в огонь подбросили вирусные ролики с пропалестинской тематикой и даже антиизраильскими мотивами. Апогеем стало распространение в TikTok «письма Усамы бен Ладена», вызвавшего шквал возмущения. Для многих политиков именно этот эпизод стал доказательством, что алгоритм может быть использован как инструмент пропаганды.

В ответ на критику TikTok стал усиливать модерацию. В частности, два месяца назад в компании назначили Эрику Миндель, бывшего офицера израильской военной разведки, ответственным за борьбу с антисемитизмом и «языком вражды». Для одних это шаг к большей ответственности, для других — сигнал о политизации контентной политики.

Особое измерение истории TikTok проявилось в Украине. Там приложение стало ключевой площадкой для информационных операций. Свыше 17 миллионов украинцев — больше, чем в Instagram и Facebook — делают TikTok главным источником новостей для молодежи. Исследования показывают: именно здесь разворачиваются кампании по продвижению пророссийских нарративов, деморализации армии и дискредитации власти. Весной 2024 года Центр противодействия дезинформации сообщил о блокировке десятков аккаунтов, связанных с одиозными фигурами вроде Остапа Стахива, Дианы Панченко и Александра Дубинского. Но блокировки оказались лишь снятием симптомов: контент возвращался через новые аккаунты, а алгоритм снова выводил его в тренды.

Ситуация обострилась в марте 2025 года, когда в TikTok появились дипфейковые ролики с «последними словами украинских солдат». Они набирали миллионы просмотров и наносили мощный удар по моральному состоянию общества. По данным Института массовой информации, треть популярных роликов о войне содержала дезинформацию или манипуляции. История Украины показывает: TikTok — это не просто платформа развлечений, а поле боя.

Аналогичные кампании фиксировались и в Европе: в Румынии успех ультраправого кандидата Джорджеску объясняли именно TikTok-стратегией, а в Литве власти добились удаления сети пророссийских аккаунтов. В феврале 2025 года партия «Альтернатива для Германии» использовала TikTok для мобилизации: реальных инфлюенсеров вроде 22-летнего блогера из Баварии дополняли искусственные «аватары» с сгенерированным голосом и лицом. Они создавали иллюзию массовой поддержки идей партии, и алгоритм успешно превращал это в тренд. Кампания показала уязвимость демократических процессов: границы между реальным и искусственным контентом стираются, а массовая аудитория не успевает проверять источники.

В информационной войне вокруг TikTok ключевое место занимает феномен ИПСО — информационно-психологических специальных операций. Этот термин хорошо известен военным аналитикам: по сути, это локализованная версия американского PSYOP, но с ярко выраженной цифровой спецификой. Цель ИПСО — влиять на чувства, восприятие и поведение целевой аудитории через специально подготовленный поток информации.

Если в XX веке подобные операции опирались на радио, листовки и телевидение, то в XXI веке главной ареной стали социальные сети. TikTok, с его мгновенной вирусностью и молодежной аудиторией, стал идеальной площадкой. Алгоритм рекомендаций, который выводит в топ самые эмоциональные и активно взаимодействующие ролики, фактически превращается в катализатор чужих нарративов. Достаточно запустить правильный «крючок» — и система сама разгоняет его до миллионов просмотров.

Механика ИПСО в TikTok выглядит так:

- Создание ботоферм. Сотни и тысячи фейковых аккаунтов, имитирующих реальных пользователей.

- Производство контента. Эмоциональные ролики — сгенерированные ИИ, смонтированные из обрывков реальных кадров или озвученные дипфейковыми голосами.

- Разгон. Боты массово досматривают видео до конца, ставят лайки и комментарии. Алгоритм принимает это за «естественный интерес» и поднимает ролики в рекомендации.

- Органическая стадия. Настоящие пользователи подхватывают тренд — репостят, снимают ответы, дублируют тезисы. Так искусственно созданный нарратив закрепляется как «популярное мнение».

Именно так в Украине распространялись фейки о «неизбежной победе России», дискредитация власти и армии, а в марте 2025 года — постановочные видео с «последними словами» украинских солдат. Эти ролики набирали миллионы просмотров, хотя специалисты указывали на явные признаки монтажа и синтетического звука. Та же схема работает и в других странах.

Важно понимать: ИПСО не ограничиваются отдельными роликами. Это комплексная система, включающая и долгосрочную подготовку (создание сеток аккаунтов, подбор тем, тренировка алгоритмов), и психологический расчет (работа на страх, усталость, агрессию, недоверие). В цифровой среде это работает особенно эффективно: у пользователей есть всего 2–3 секунды, чтобы оценить ролик, и большинство НИКОГДА не проверяет источники.

Российские спецслужбы отточили этот инструмент десятилетиями — сначала на внутреннем поле, потом в ближнем зарубежье. С 2014 года, после оккупации Крыма, масштаб информационных атак через соцсети вырос экспоненциально, а с 2022 года TikTok стал главным оружием в борьбе за сознание украинской молодежи.

Отсюда становится понятна и логика Белого дома. Подписанный Трампом указ о передаче контроля над TikTok американским инвесторам — это не только экономическая или юридическая сделка. Это попытка превратить сам алгоритм в инструмент защиты, а не уязвимости. Если раньше система могла служить проводником чужих ИПСО, то теперь США стремятся превратить ее в безопасную инфраструктуру, где подобные операции будут выявляться и блокироваться еще на стадии запуска.

Однако здесь скрывается двойная опасность. С одной стороны, без жестких мер против ИПСО TikTok действительно может остаться «открытой дверью» для манипуляторов. С другой — если контроль над алгоритмом окажется в руках политически ангажированных элит, велика вероятность, что под предлогом борьбы с ИПСО начнется тонкая цензура и продвижение удобных власти нарративов.

Таким образом, судьба TikTok в США — это не только история одной сделки. Это часть глобальной борьбы за контроль над информационными потоками. Трамп инициировал не реставрацию прежней модели, а перекалибровку: платформа должна остаться, но работать под американским контролем, защищая национальные интересы.

Но в этой «переустановке» кроется новый риск: алгоритмическая модерация и правила контента могут превратиться в инструмент внутренней политики США. Как совместить защиту общества от враждебных операций с сохранением свободы слова и независимости цифровой среды? Именно вокруг этого будут строиться споры в ближайшие годы.

Если американским инвесторам удастся реализовать проект прозрачно — это станет примером, как государство и бизнес находят баланс между безопасностью и свободой. Если же контроль обернется политизацией, TikTok станет новым оружием — на этот раз уже в руках Вашингтона. Так или иначе, история этого приложения показала главное: в XXI веке информационные платформы равны по значимости оружию и дипломатии.

 

Сергей Лавров, выступая в МГИМО, заявил, что «восторженные возгласы» после подписания мирной декларации в Вашингтоне быстро сменились скепсисом, когда документ был опубликован и оказалось, что «далеко не всё согласовано». Российский министр попытался поставить новый документ в один ряд с договоренностями 2020 года.

Но такое сравнение некорректно по сути.

В 2020 году речь шла о капитуляции Армении и прекращении войны, где главным пунктом была разблокировка транспортных коммуникаций. С тех пор прошло пять лет, и на практике ничего реализовано не было. Ни один из обещанных коридоров так и не заработал. И именно эта «незавершенность» стала причиной того, что сегодня возникла необходимость новой рамочной декларации.

Вашингтонский документ, подписанный 8 августа лидерами Азербайджана, Армении и США, имеет совершенно иную природу. Он не о прекращении огня, а о закреплении послевоенной реальности и формировании новых правил отношений. В нём зафиксированы парафирование текста мирного договора, ликвидация Минского процесса ОБСЕ, усилия по обеспечению сообщения между Азербайджаном и Нахичеванью через территорию Армении, а также сотрудничество с США и другими странами по реализации «Маршрута Трампа для международного мира и процветания».

Принципиальное отличие нынешнего этапа в том, что за декларацией стоит политическая и дипломатическая гарантия США. Если в 2020 году стороны формально зафиксировали обязательства, которые остались на бумаге, то теперь у Еревана и Баку есть внешние гарантии, что процесс не будет заморожен и намерения реализуются в обозримом будущем.

Поэтому сравнивать соглашение 2020 года с декларацией 2025-го — это всё равно что сравнивать исход войны с послевоенным мирным договором. Логика разная, цели разные, и самое главное — сейчас есть шанс, что обещания наконец перестанут быть пустыми словами.

Предприниматель Самвел Карапетян, владелец «Ташир Груп» и обладатель сразу двух паспортов — армянского и российского, внезапно воспылал заботой о судьбе Армении. И озарение, как это часто бывает с «народными спасителями», настигло его вовсе не в годы свободного бизнеса, когда миллиарды текли через московские стройки и торговые комплексы, а в камере изолятора СНБ. Видимо, тесные стены куда сильнее разжигают воображение, чем просторные кабинеты «РИО».

Из изолятора Карапетян расписал программу, от которой дух захватывает: построим заводы, заманим международные корпорации, сделаем аграрную революцию, превратим страну в туристический рай. Красота, да и только. Прямо новые Васюки: завтра — мировой шахматный турнир, послезавтра — международный инвестиционный форум, а там рукой подать и до «армянского Сингапура».

Но возникает неудобный вопрос: а что мешало сделать всё это раньше? Когда он распоряжался миллиардными оборотами, когда Forbes заносил его в списки богатейших россиян, когда под его контролем была целая сеть торговых центров, бизнес-центров, строительных компаний и благотворительный фонд. Никто ведь не запрещал вкладывать в Армению. Более того, с двумя паспортами — и армянским, и российским — у него были все возможности для того, чтобы хотя бы часть капиталов направить на родину. Но пока шли московские стройки и открывались новые ТРЦ «РИО», Армения оставалась на словах «делом его сердца».

Есть и ещё одна, куда более суровая реальность: даже если отбросить скепсис и поверить в его «созидательные планы», как их реализовать в условиях частичной изоляции страны и заблокированных транспортных коридоров? Армения не просто «отстает» — она живёт в условиях реальных ограничений, в которых даже элементарная логистика превращается в головную боль. Статистика безжалостна: экспорт рухнул почти на 50%, внешний торговый оборот сократился на 42%. В таких условиях заманить «международных гигантов» можно разве что в рекламный буклет.

Но Карапетяну, похоже, нужна не экономика, а политика. Он идёт по проторенной дорожке Рубена Варданяна: громкие речи о судьбе родины, пафосные обещания и образ «спасителя нации». Варданян уже обжегся — проект провалился, а его пылкие речи быстро обнулились. Но Карапетян, похоже, уверен, что у зрителей хватит терпения выслушать тот же спектакль ещё раз.

Армяне, правда, всё это уже видели. Слова про «новый Сингапур», сказки про золотые урожаи и толпы туристов, обещания «сделать Армению центром всего» — всё это звучало. И результат всегда оказывался одинаков: громкие слова — отдельно, реальная жизнь — отдельно. Теперь в этой пьесе меняется лишь главный актёр.

Вместо программы развития армяне получили политическую агитку, написанную на тюремной бумаге - "щас все будет". Карапетяну нужны не заводы и фермеры, а сцена и аплодисменты. Да и «Сингапур в Армении» так и останется фантазией для узкой аудитории сокамерников.

Интервью президента Азербайджана Ильхама Алиева телеканалу Al Arabiya закономерно вызвало резонанс в России. Азербайджанский лидер дал обстоятельные ответы на широкий круг вопросов: от итогов Вашингтонской встречи и мирного договора с Арменией до трагедии с самолетом Азербайджанских авиалиний.

Казалось бы, все вполне дипломатично и предельно корректно. Но в Москве отреагировали нервно. Пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков, как обычно, ограничился «вегетарианскими» комментариями, уклонившись от конкретики по поводу возможной встречи президентов на саммите ШОС в Китае. Однако на политическую арену тут же выкатили главного «дежурного по Кавказу» — депутата Госдумы Константина Затулина.

Затулин, давно взявший на себя роль «аутсорсера» от покойного Жириновского по части громких, но всегда абсурдных выступлений, заявил, что слова Алиева о «вторжении» в Украину — это якобы «прямой выпад против России». По его версии, Баку еще с 2014 года, после оккупации Крыма, занимал «отличную, иногда даже враждебную» позицию, просто не озвучивал ее столь открыто. 

«Иногда Азербайджан поддерживал не просто противоположную России позицию, но даже враждебную. Это стоило заметить сразу, а не со временем», — сказал парламентарий.

По его мнению, Москве не следует обольщаться, а нужно делать выводы. Ну, с этим у "затулиных" не заржавеет. Выводы делать любят, сами придумывают, сами обижаются. 

Константину Затулину, видимо, изменяет память. Начнем с того, что Ильхам Алиев никогда и нигде не говорил обратного. С чего вдруг в Москве заволновались и решили обидеться? С самого начала полномасштабного вторжения в Украину Азербайджан придерживался принципиальной и четкой позиции. А 20 марта 2014 года президент Ильхам Алиев, не называя Украину напрямую, подчеркнул, что «территориальная целостность стран не может быть изменена без их согласия». А потому вопрос Крыма для Баку не является чем-то спорным.

В этой связи вспоминается другой скандал — на фоне слов помощника президента РФ Владимира Мединского. В интервью RT, вышедшем 3 августа 2024 года, он заявил, что Украина может «превратиться в огромный Карабах», если остановить конфликт по линии фронта и не договориться о мире. По его словам, «Нагорный Карабах» был спорным регионом между Арменией и Азербайджаном.

Эти слова уже 4 августа вызвали резкую реакцию Баку. Пресс-секретарь МИД Азербайджана Айхан Гаджизаде справедливо обвинил Мединского в искаженном описании Карабахского конфликта. Дипломат напомнил, что сравнение украинского конфликта с Карабахом неуместно, поскольку Карабах является исконно азербайджанской землей, и Россия сама это признавала.

До сих пор удивительно, кому пришло в голову сравнивать эти конфликты. Хотя, если посмотреть с другой стороны: липовый «референдум» в Карабахе, оккупация под предлогом ущемления интересов армянского населения и требования «вернуть взад», потому что это якобы «всегда было ихним». Так что параллели есть, но уж точно не с той стороны и не с того боку, как это представляется в Москве.

А насчет признания Карабаха… Что ж, прекрасно! Россия так двояко признавала Карабах, что с первого раза было непонятно, особенно когда с высоких трибун и в телестудиях предпочитали использовать вымышленное название «арцах». Может, стоит напомнить господину Затулину: долгие годы именно Азербайджан терпел двусмысленность Москвы в отношении Карабаха. Терпел, когда российские политики в открытую демонстрировали симпатии армянской стороне, накачивали ее оружием, поддерживали оккупацию 20% азербайджанских земель, когда звучали неоднозначные намеки на «спорность» исконно азербайджанских земель. Баку не срывался, не позволял себе агрессии и даже сейчас, на фоне целого ряда резких и недружественных выпадов со стороны России, не переступает черту. Но российские пропагандисты, по какой-то причине, чувствуют себя вправе вести себя без всякой цензуры, выплёскивая раздражение на Азербайджан в истеричной манере.

И на этом фоне абсолютно справедливые слова Алиева о «вторжении» Кремль подал как вызов. Первый зампред комитета Госдумы по делам СНГ Константин Затулин продолжил негодовать:

«Что касается признания территориальной целостности Украины, то здесь Алиев не грешит против истины — Азербайджан занимал эту позицию ещё с возвращения Крыма, просто не озвучивал её так назойливо как сейчас. С самого начала Баку придерживался отличной от нашей, а иногда даже враждебной позиции. Со временем мы начали это замечать, хотя замечать стоило с самого начала. Ранее от подобных заявлений Азербайджан сдерживало понимание выгод от сотрудничества с Россией, однако сейчас это уже неактуально. Алиев больше не нуждается в Москве в качестве посредника, поскольку у него есть поддержка от Соединённых Штатов. Слова Алиева о "вторжении" — это прямой выпад в адрес России. Надеюсь, из этого будут сделаны выводы, и Москва не станет обольщаться в отношении Баку и представлять его как своего партнёра. Это было недоразумение».

Да, это действительно «недоразумение» — но совсем по другому поводу. У Азербайджана есть поддержка Турции, Пакистана, Израиля и США. Азербайджан никогда не нарушал международные договорённости, не нападал на соседей, не оккупировал чужие земли. Почему бы этим странам не строить с ним дружеские и партнёрские отношения?

И довольно странно, что высказывание президента Казахстана Касыма-Жомарта Токаева о признании территориальной целостности Украины, сделанное прямо в присутствии Путина, на большой сцене и при большом скоплении людей, не вызвало в Кремле такой реакции. А в случае с Азербайджаном — настоящая истерия.

Затулин, конечно, давно известен своим армянофильством. И хоть его в Армению не пускают, он продолжает любить её на расстоянии, платонически. Такова его привычка. А привычки в его возрасте уже не меняются.

Но одно дело привычка, а другое — явное раздражение, переходящее в агрессию к Азербайджану. Годы московского мифотворчества вокруг Карабаха породили массу кликуш и обидчиков, которые теперь не знают, как жить без старых легенд. Но демонстрировать свои комплексы и ревность к Азербайджану в столь истеричной форме — это не политика. Это бессилие.

История Южного Кавказа последних десятилетий ясно показывает: там, где появлялась агрессия, рядом всегда стояла Россия.

Москва на протяжении тридцати лет изображала себя «гарантом мира», но в действительности была главным поставщиком оружия, военной силы и политического прикрытия для армянской оккупации азербайджанских земель. Россия кормила миф о «братской Армении», вооружала ее и прикрывала на всех международных площадках. Так строилась система зависимости, в которой армянская элита могла вести войну, зная, что за ее спиной всегда будет Кремль.

Уже в 1990-е годы российские структуры передали Еревану вооружение, объемы которого независимые исследователи оценивали как «крупные и системные»; армянские источники и аналитические обзоры позже консолидировали оценку в размере порядка $1 млрд в 1992–1996 годах. Это зафиксировало асимметрию сил и помогло институционализировать оккупационный статус-кво вокруг Нагорного Карабаха того периода.

Главным фактором «участия» в конфликте стал 366-й мотострелковый полк российской армии, офицеры и техника которого участвовали в штурме Ходжалы и других азербайджанских городов. После выхода советских войск из региона склады с оружием в Карабахе «вдруг» оказались в распоряжении армянских формирований. Россия снабжала их артиллерией, бронетехникой, боеприпасами, закрывала глаза на добровольцев из своих регионов. Без этой помощи Ереван никогда не смог бы удержать оккупированные территории, превратив их в зону изгнания для сотен тысяч азербайджанцев.

Во Второй карабахской войне Кремль сыграл более тонко. Формально Россия заняла выжидательную позицию, пытаясь выглядеть нейтральным арбитром. Но на деле через территорию Ирана продолжали переправляться грузы с оружием, в регионе фиксировалось присутствие российских военных специалистов и офицеров. Москва не только поставляла технику и боеприпасы, но и помогала армянской стороне сохранять иллюзию, что Россия ее не оставит.

Когда Азербайджан собственными силами освободил свои земли, Кремль поспешил ввести миротворцев, чтобы застолбить хотя бы минимальное присутствие, превратить его в инструмент давления. Даже после окончательной деоккупации Карабаха российские спецслужбы не ушли со сцены. Наоборот, они переключились на подковерные игры — раздувание темы «арцахских беженцев», поддержка клириков вроде архиепископа Галстаняна, деятельность бизнесменов вроде Самвела Карапетяна, которые, под прикрытием гуманитарной риторики, выполняли функции агентов влияния Москвы. Россия словно постоянно ищет способы удержаться на Кавказе, используя любые рычаги: от религии и денег до тайных операций.

В этом нет ничего нового. Кремль давно отработал практику управления конфликтами через их вечное поддержание. В Приднестровье Москва создала анклав, парализовавший развитие Молдовы. В Грузии она вооружала и прикрывала сепаратистов в Абхазии и Южной Осетии, а в 2008 году открыто вторглась, закрепив «независимость» марионеточных образований. В Карабахе Россия долгие годы не только подкармливала сепаратизм, но и легализовывала его через Минскую группу ОБСЕ, фактически цементируя статус-кво. А Украина стала главным примером: Крым был захвачен и аннексирован, Донбасс десятилетиями тлел как очаг нестабильности, пока в 2022 году не началось полномасштабное вторжение. Во всех этих случаях повторялся один и тот же сценарий — создание конфликта, замораживание, а затем открытая агрессия и попытка изменения границ.

Это и есть политика бесконечных аншлюсов, которую Россия переняла у гитлеровской Германии: поэтапное присоединение чужих территорий, сопровождаемое пропагандой и разговорами о «защите соотечественников». Тогда оправдывали аннексию Судет, теперь — Крыма. Тогда звучала риторика о «великой Германии», сегодня — о «русском мире». И в обоих случаях итог один: война, разрушенные судьбы, попранное международное право.

Россия никогда не выступала стороной мира. Она всегда была стороной войны. На Южном Кавказе это проявлялось в разных формах — от поставок оружия Армении до игры на противоречиях между Баку и Ереваном, от навязывания миротворческих схем до использования своей диаспоры и агентов влияния. Кремль мастерски прикрывал свои интересы словами о «стабильности» и «гарантиях безопасности», но за этой ширмой всегда скрывалось одно: желание сохранить рычаги контроля. Россия не заинтересована в реальном урегулировании. Ей нужны замороженные конфликты, потому что они превращаются в узлы зависимости и шантажа.

Сегодня, когда Азербайджан восстановил справедливость и освободил свои земли, Россия снова ищет лазейки для возвращения влияния. Она продолжает подпитывать армянский реваншизм, поддерживать религиозные структуры и отдельные политические группы, пытаясь сохранить точку опоры. Но урок последних лет очевиден: время аншлюсов и скрытых оккупаций проходит. Южный Кавказ перестает быть ареной, где Москва диктует свои правила. Слишком дорого Азербайджан заплатил за свободу, чтобы позволить вернуть старый порядок.

Россия все еще цепляется за прошлое, повторяя бесконечные насильственные аншлюсы, оставленные ей в наследство от Адольфа Алоизовича, и мечтая удерживать контроль через хаос.

Проблема в том, что пока Россия существует в этой парадигме, мирные договоры и международные гарантии превращаются в пустую бумагу. Подписанные соглашения ею нарушаются. Миротворцы превращаются в инструмент давления. «Братские народы» становятся заложниками имперских амбиций.

И чем дольше она держится за эти схемы, тем сильнее оказывается отрезана от будущего. Южный Кавказ, как и другие регионы, шаг за шагом выходит из тени Кремля. И в этом — главный итог истории последних десятилетий: там, где Россия хотела закрепить вечный конфликт, народы все же выбирают дорогу к миру и самостоятельности.

 

Как известно, 8 августа в Вашингтоне Азербайджан, США и Армения, при участии президента США Дональда Трампа, подписали Совместную мирную декларацию. Этот документ стал одним из важнейших событий последних лет для Южного Кавказа: он закрепил договорённости о разблокировке коммуникаций, в том числе открытии Зангезурского коридора (TRIPP), при строгом соблюдении принципа территориальной целостности всех участников. По сути, мирный процесс получил чёткие рамки и гарантии.

Казалось бы, что в этой формуле может не устроить соседей? Но Иран, который долгие годы всеми силами сопротивлялся новой реальности в регионе, встретил эту новость крайне нервно. Причём недовольство выразилось не только в заявлениях политиков, но и в довольно своеобразных действиях на практике.

Сегодня на ирано-азербайджанской границе грузовики, идущие из Нахчывана в Баку, сталкиваются с условиями, которые иначе как унизительными не назовёшь. Водителей часами, а то и сутками держат в пыльной степи без доступа к воде, еде и туалетам. Местные чиновники даже не скрывают, что это своего рода «ответ» на вашингтонскую декларацию, и советуют азербайджанцам пользоваться так называемым «Маршрутом Трампа» — альтернативным путём, который, по их словам, следует принимать Баку.

Официальная позиция Тегерана из года в год звучала одинаково: «судьбу региона должны решать только страны региона», а вмешательство третьих сил недопустимо. Но тут возникает резонный вопрос: почему эта принципиальность не проявлялась, когда на армянскую границу направляли европейских наблюдателей? Почему российские миротворцы в Карабахе, а также российские пограничники на армяно-иранском КПП воспринимались Ираном вполне спокойно?

Отдельный штрих к этой картине добавила недавняя встреча в Тегеране замглавы МИД Армении Ваана Костаняна с советником Верховного лидера Ирана Али Акбаром Велаяти. Последний, как утверждает Костанян, предложил ему поклясться на Библии, что Зангезурский коридор не окажется под контролем США и не будет использоваться против Ирана. Армянский дипломат отказался.

Таким образом, реакция Ирана всё больше приобретает черты эмоционального протеста, где логика и последовательность явно отходят на второй план. И если официально это называется защитой национальной безопасности, то на практике всё больше похоже на демонстративное давление на Азербайджан — причём с элементами двойных стандартов.

У каждого человека есть мечта.

Кто-то видит себя хозяином маленького дома у моря, кто-то — владельцем блестящего автомобиля, а кто-то, как герой комедии А. Островского Миша Бальзаминов, витает в облаках, представляя, как женится на богатой невесте и ходит в генеральских мундирах. Мелкий мечтатель в жизни идет на мелкие аферы, чтобы хоть чуть-чуть приблизить свои грезы. Но есть особая порода фантазеров — те, кому мало своей квартиры, машины или даже страны. Им подавай весь мир в карман. И в отличие от Бальзаминова, они не стесняются оплачивать свои мечты чужой кровью.

Владимир Путин как раз из таких. Романтики в нем — ноль, зато мания величия — в промышленных масштабах. Четверть века он вцепился в Россию, доставшуюся ему в наследство от полупьяного Ельцина, и, окутанный ореолом «загадочного чекиста» с походкой самбиста, возомнил, что способен воскресить труп советской империи. Но из гниющего мяса государств еще никто не слепил живое тело. А логика и талант тут бы пригодились, но их у него отродясь не водилось.

Путин мечется, как школьник, не выучивший урок: то он воображает себя императором времен крепостного права, то вдруг решает подражать Александру III с его реакционными контрреформами, вроде печально известного «Циркуляра о кухаркиных детях», который закрывал детям бедняков дорогу к образованию. А когда совсем тянет на «великое», он облачается в сталинский образ — с его трусливым милитаризмом, паранойей и жгучей ненавистью к собственному народу.

В его глазах эти фигуры — «великие», как и сама «Великая Россия». Но его «великий» — это не «выдающийся» и уж точно не «славный». Это «огромный», «раздутый до безобразия», «пожирающий все вокруг». Империя в его мечтах — это армия, война и бесконечные завоевания. А история учит, что такие образования в итоге неизбежно валятся в пыль — оставляя после себя руины, кровь и позор.

Но для Путина внешняя политика — это криминальный бизнес на уровне государства. Он никогда не видел ценности в человеческой жизни, и война в Украине лишь стала самой яркой, но далеко не единственной страницей его уголовного досье. Этот человек начинал с чеченской войны, где города стирали в пыль авиаударами, а массовые захоронения мирных жителей происходили в тишине, как бытовой мусор. Он заливал кровью Грузию в 2008-м, когда российская армия за пять дней успела обстрелять жилые кварталы и загнать тысячи людей в лагеря беженцев. Он поддерживал Башара Асада, превращая Алеппо и Хомс в каменные кладбища.

Все это сопровождалось одним и тем же почерком: ложь, отрицание, обвинение жертв в «провокациях». Международные расследования? «Фейки». Спутниковые снимки? «Фотошоп». Тысячи убитых мирных жителей? «Не наши». В этом и есть суть путинского режима — безнаказанность, возведенная в закон.

В Украине он перешел ту грань, за которой не остается ничего, кроме Гааги. Буча, Ирпень, Мариуполь — это не просто точки на карте, это символы его военной машины, перемалывающей детей, женщин, стариков. Ракеты по вокзалам и роддомам, пытки, депортации, фильтрационные лагеря, насильственное вывоз детей вглубь России — все это уже квалифицируется как военные преступления и преступления против человечности.

Даже самые закоренелые маньяки умеют притворяться осторожными, чтобы не попасться. Но в случае с Путиным все делалось напоказ, нагло, демонстративно — и от этого вдвойне чудовищно. Когда речь идет о «вечных врагах» вроде США и Запада, это еще можно попытаться объяснить многовековым имперским инстинктом, встроенным в российский генетический код. Но как объяснить врожденный талант превращать друзей и партнеров во врагов?

Судите сами. Хотел остановить расширение НАТО — получил НАТО у своих северных границ. Хотел удержать союзников — остался только Лукашенко, и то как спутник, который ищет запасные орбиты. Армения заморозила участие в ОДКБ, Молдова вышла из СНГ, Центральная Азия распахнула двери Турции, Китаю и Европе. Сирия, куда десять лет лились миллиарды и кровь, стала чемоданом без ручки: таскать тяжело, бросить жалко. Европа как экономический партнер потеряна. Санкции и международная изоляция довершили картину.

А вот и Азербайджан… Тут надо было постараться особо. Страна, которая долгие годы демонстрировала лояльность и дипломатичность, после 44-дневной войны осталась в рамках подписанных в ноябре 2020 года договоренностей. Казалось, Путин смирился с итогами и готов хотя бы внешне уважать новый баланс сил. Но комплекс наследника «императора» и врожденная болезнь любой российской власти — мания вернуть все «взад» — не позволили ему удержаться. И Южный Кавказ, который еще можно было сохранить как нейтральную зону, в итоге оказался потерян той же бездарной, обидчивой и мстительной внешней политикой.

Все это — не просто провалы дипломатии, а следствие того, что у Путина внешняя политика всегда была продолжением войны другими средствами. Он не умеет договариваться, он умеет только запугивать и шантажировать. Но мир XXI века устроен так, что страх быстро притупляется, а шантаж теряет цену. И тогда остается единственный инструмент — силовое насилие. Путин хотел войти в историю как «собиратель земель», но вошел как военный преступник, разрушитель собственного государства и палач соседних народов. Он начал войну, чтобы укрепить власть, но получил обратное: санкции, международные ордера на арест, изоляцию и растущую ненависть к себе даже внутри страны. История с ним уже разобралась — осталось, чтобы разобрался суд. И этот суд, каким бы долгим ни был путь к нему, все равно состоится.

А теперь представьте: с таким «богатым» внешнеполитическим послужным списком Путин собирается вести переговоры на Аляске с президентом по-настоящему великой державы. Человеком, за которым стоит экономика, армия и политический вес, а не ржавые бронетранспортеры и список потерянных союзников. Для Путина это будет испытание не только дипломатическое, но и психологическое. Ведь там, рядом со столицей переговоров — Чукотка с ее дворовыми туалетами и убитыми дорогами, а всего в нескольких километрах — бывшая российская земля, которую США превратили в кусок цивилизованного рая. Контраст этот будет жечь ему глаза сильнее, чем любые заявления американской стороны. И нет сомнений: в мечтах он уже видит, как возвращает Аляску «взад», не понимая, что именно такие мечты и привели Россию к нынешнему международному позору.

И потому у таких правителей финал всегда одинаковый: сначала они тонут в собственной крови, потом — в собственной лжи, а в конце остаются лишь жалкой сноской в учебнике истории, рядом с другими тиранами, которые тоже мечтали о вечности, но закончили в яме.

Перманентно смурной, с вечным выражением «сейчас как дам» на лице, Владимир Соловьев в своем медикаментозном эфире решил напугать зрителей очередным апокалипсисом. Южный Кавказ, по его словам, «у нас — очень большая проблема».

И, мол, Каспий скоро может оказаться в положении, когда там появятся базы НАТО. А это, цитата, «настолько опасно, что может привести к не последнему СВО нашего поколения».

Вероятнее всего, Рудольфовича так переклинило после Вашингтона — после того, как лидеры Азербайджана и Армении при участии Дональда Трампа подписали совместную мирную декларацию. Россия, конечно, обиделась так, что «кушать не может», поэтому в итоговой программе «Вести» в воскресенье об этом событии — ни слова, будто ничего и не было. Вымученный игнор. 

Только вот забавляет в словах Соловьева это его «у нас». У кого - «у нас»? У России на Южном Кавказе остались лишь обломки былого влияния, да и те покидают регион под звуки «Прощания славянки». Там нет ни «нас», ни базы, ни союзников. Есть только мрачный телеведущий, который всё ещё играет роль страшилки для внутреннего потребителя.

Пугает он, впрочем, смешно.

«Базы НАТО» на Каспии никак не касаются России, и уж точно не угрожают ей так, как Соловьёв пытается изобразить. Но в его риторике дипломатия почему-то выглядит как размахивание дубиной. И угрозы «новой СВО» звучат особенно нелепо, учитывая, что одно СВО у России вот уже три с половиной года никак не заканчивается. И края не видно, зато трупы множатся без конца и края. И пока Соловьев пугает «новой СВО», Россия старательно плодит себе врагов, уверяя, что это дипломатия. 

Если Кремль соберется с таким же «успехом» бороться за Южный Кавказ, то рискует закончить в политической и военной изоляции — без флага, без базы, но с целым набором телевизионных страшилок для аудитории +12.