В Союзе художников Азербайджана 13 августа состоялось открытие персональной выставки художника и поэта Назима Шаха «13-я молитва», сообщает Vesti.az.

Экспозиция объединяет живописные работы художника и 13 авторских стихотворений, интегрированных в пространство выставки. По замыслу куратора проекта Софии Франк, произведения образуют единое высказывание — личный и открытый разговор автора с Богом.

На церемонии открытия народный художник Айдын Раджабов отметил талант и профессионализм Назима Шаха и поделился своим взглядом на его творчество.

Перед гостями также выступили художник Вугар Али и поэт Алескер Талыбоглу, рассказавшие о творчестве автора.

Куратор проекта София Франк, в свою очередь, представила концепцию экспозиции.

«Есть художники, которые изображают мир. И есть те, кто с миром разговаривает. Назим Шах — из вторых, но его разговор обращён не к зрителю и не к истории искусства, а к Богу», — отметила она.

Выставка продлится до 18 августа. 15 августа в 15:00 в рамках проекта состоятся кураторский тур по экспозиции и встреча с художником. Вход свободный.

Назим Шах родился в 1974 году в Физулинском районе Азербайджана. В 1993 году окончил Художественное училище имени А. Азимзаде, а в 1997 году — Азербайджанский государственный университет культуры и искусства. Является членом Союза художников и Союза писателей Азербайджана.

С 1997 года участвует в международных и республиканских выставках. Персональные выставки художника проходили в Баку и Анталье. Его работы находятся в частных коллекциях в Турции, США, Иране, Бельгии, России и Франции.

Благодаря последовательной политике, заложенной Общенациональным лидером Гейдаром Алиевым и продолженной Президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым, страна за последние десятилетия прошла масштабный путь развития — от укрепления государственности и экономики до реализации крупных инфраструктурных и социальных проектов. Сегодня особое место в этой политике занимают освобожденные территории Карабаха и Восточного Зангезура, где фактически с нуля создается современная инфраструктура, восстанавливаются города и села, формируется новая экономическая среда.

Особое место в этой большой работе занимает Нахчыванская Автономная Республика, которой на протяжении многих лет уделяется пристальное внимание. Поездка Президента Ильхама Алиева в Нахчыван 11 августа и его развернутое интервью Азербайджанскому телевидению еще раз показали, что сегодня речь идет уже не просто о дальнейшем развитии автономии, а о переходе Нахчывана на качественно новый этап.

Глава государства анонсировал открытие новых предприятий и инфраструктурные проекты: транспорт, энергетика, социальные объекты, военная составляющая, реставрация исторических памятников. Становится понятно, что меняется сама экономическая и геополитическая роль автономной республики.

Одним из ключевых направлений нового этапа становится развитие промышленного потенциала Нахчывана и создание новых рабочих мест. Во время нынешней поездки Ильхам Алиев заложил фундамент Нахчыванского промышленного парка, который по площади станет вторым в Азербайджане после Сумгайытского. Практические работы должны начаться в ближайшее время, а сам парк — стать одной из точек экономического роста автономии, где будут сосредоточены современные производства.

В состав комплекса войдет и тепловая электростанция мощностью 300 МВт, тогда как сегодня все генерирующие мощности Нахчывана составляют около 200 МВт. Новая энергетическая инфраструктура, таким образом, создается с учетом будущего роста промышленного производства и соответствующего увеличения потребления электроэнергии.

Причем экономическое развитие Нахчывана не ограничивается промышленностью. Значительный потенциал сохраняет сельское хозяйство, которому отведено отдельное место в принятой в этом году Государственной программе. Один из главных вопросов — обеспечение земель водой. Планируется бурение новых артезианских скважин, внедрение современных систем орошения и подача воды на земли, которые сегодня не используются из-за отсутствия ирригации. Это позволит расширить производство и вовлечь в оборот дополнительные площади.

Таким образом, ставка делается одновременно на промышленность и традиционно сильный для Нахчывана аграрный сектор, причем конечная задача в обоих случаях одна — расширение экономической активности и занятости населения.

Параллельно расширяется социальная инфраструктура. Во время визита был открыт Нахчыванский региональный центр DOST, рядом с которым уже действует центр ASAN xidmət, а также заложен фундамент комплекса социальных домов. Центр DOST площадью около 3,5 тыс. квадратных метров будет предоставлять 164 услуги по 15 направлениям и ежедневно сможет обслуживать 500–600 человек. Здесь будут работать более 100 сотрудников, которым будут помогать около 50 волонтеров. В 2026–2027 годах приемные DOST планируется открыть во всех региональных центрах Нахчывана.

Еще одно заметное изменение касается повседневной жизни города. В Нахчыване начал работу новый парк электрических автобусов BakuBus площадью 2,72 га, рассчитанный на размещение 112 электробусов. На первом этапе на маршруты выйдут 60 электрических автобусов BYD вместимостью 53 пассажира каждый. На приобретение автобусов, установку зарядного оборудования и модернизацию депо ранее было направлено 33,449 млн манатов. Проезд будет полностью безналичным — с использованием City Card, BakıKart, банковских карт и QR-кодов.

Но важен и социально-экономический эффект: только с вводом нового автобусного парка создано 222 рабочих места, более 100 человек будут работать в центре DOST. В дальнейшем дополнительные возможности для занятости должны обеспечить промышленный парк, новые предприятия, сельскохозяйственные, энергетические, транспортные и туристические проекты.

По сути, речь идет о формировании в Нахчыване новой экономической среды, в которой рост занятости становится следствием одновременного развития промышленности, сельского хозяйства, транспорта, энергетики и сферы услуг.

При этом новый этап развития Нахчывана не исчерпывается экономикой. Отдельное внимание Ильхам Алиев уделил безопасности автономной республики. Дислоцированная здесь Отдельная общевойсковая армия оснащается современным вооружением и техникой, создаются новые силы коммандос. Экономическое и инфраструктурное развитие тем самым идет параллельно с укреплением оборонного потенциала — особенно важным с учетом будущей роли Нахчывана как транспортного и энергетического узла.

Еще одна составляющая этой концепции — изменение самого пространства Нахчывана. В этом году начинается разработка генеральных планов городов Нахчыван и Ордубад, впоследствии эта работа должна охватить и другие города автономной республики. Здесь используется подход, уже применяемый при восстановлении Карабаха и Восточного Зангезура, когда развитие населенных пунктов заранее увязывается с транспортом, социальной инфраструктурой, энергетикой и экономическим освоением территории.

Карабах, Восточный Зангезур и Нахчыван, несмотря на территориальную разобщенность, рассматриваются как взаимосвязанные пространства, развитие которых ведется на основе единой концепции. Она охватывает не только строительство, но и инфраструктуру, зеленую энергетику и систему управления.

С этим связана и новая модель управления. В Карабахе и Восточном Зангезуре уже применяется институт специальных представительств Президента, позволяющий выстраивать более гибкую систему принятия и реализации решений. Подобный подход распространен и на Нахчыван.

При этом модернизация не означает отказа от исторического облика региона. Сохранение культурного наследия становится частью его дальнейшего развития и туристической привлекательности. Одним из наиболее показательных примеров стала реставрация мавзолея Момине-хатун — памятника азербайджанской архитектуры XII века. Только в марте этого года на продолжение его реставрации и консервации было выделено 9,566 млн манатов.

Сочетание исторического наследия, природных особенностей и будущей транспортной доступности открывает перед Нахчываном значительно более широкие туристические перспективы. Географическая изолированность долгое время объективно ограничивала возможности автономии, однако по мере формирования новых транспортных связей этот фактор будет постепенно утрачивать прежнее значение.

И именно здесь на первый план выходит Зангезурский коридор. Открытие прямой сухопутной связи с основной частью Азербайджана способно принципиально изменить положение Нахчывана уже в масштабах всего региона.

Ильхам Алиев напомнил, что идея создания Зангезурского коридора была выдвинута Азербайджаном сразу после Второй Карабахской войны. Соответствующее положение по настоянию Баку вошло в трехстороннее заявление ноября 2020 года, однако в течение последующих пяти лет практического продвижения по открытию маршрута не произошло.

Перелом наступил в 2025 году. Весной к процессу подключились Соединенные Штаты, а 8 августа 2025 года на Вашингтонском саммите была достигнута договоренность, открывшая путь к практической реализации маршрута в формате TRIPP. Президент назвал эту дату исторической. Спустя ровно год, 8 августа 2026 года, вопрос вновь обсуждался во время разговора Ильхама Алиева с президентом США Дональдом Трампом: стороны подтвердили уверенность в скорой реализации проекта.

При этом Азербайджан начал создавать собственную часть инфраструктуры будущего коридора задолго до окончательного политического решения. Автомагистраль Горадиз–Агбенд практически готова, продолжается строительство железной дороги, которая уже в следующем году должна выйти к границе с Арменией.

Одновременно реконструируется железнодорожная инфраструктура Нахчывана. Согласно новому технико-экономическому обоснованию, протяженность Нахчыванского участка составит 194 километра, на армянской территории предстоит построить еще 42 километра пути.

Показательнее всего будущий масштаб грузопотока. Сегодня пропускная способность железнодорожной инфраструктуры Нахчывана составляет около 1,5 млн тонн в год. Стратегическая задача — довести ее как минимум до 15 млн тонн, то есть увеличить примерно в десять раз.

Проект уже вызывает международный интерес. Азербайджан допускает создание для реализации железнодорожного проекта международного консорциума из нескольких компаний при сохранении контрольного пакета за государством. Как подчеркнул Президент, иностранное участие способно повысить международную привлекательность маршрута, хотя при необходимости страна располагает возможностями реализовать проект самостоятельно.

Именно здесь Зангезурский коридор выходит далеко за рамки задачи соединения двух частей Азербайджана. Он должен стать одним из ответвлений международного коридора Восток–Запад и одновременно получить выход на направление Север–Юг. Через Нахчыван и Джульфу железнодорожная сеть может соединиться с Ираном, далее — с Персидским заливом и потенциально с Пакистаном. Автономная республика оказывается на пересечении сразу нескольких транспортных направлений евразийского значения.

Причем речь идет не только о железной и автомобильной дорогах. По словам Ильхама Алиева, коридор должен быть наполнен конкретной инфраструктурой: здесь могут пройти оптоволоконный кабель и линии электропередачи, а в перспективе — нефте- и газопроводы.

Таким образом, формируется полноценный инфраструктурный коридор, способный одновременно обслуживать грузовые потоки, энергетику и цифровые коммуникации. Для Нахчывана это означает принципиальное изменение экономической географии: автономная республика, десятилетиями существовавшая без прямой сухопутной связи с основной территорией страны, из конечной точки маршрутов постепенно превращается в территорию, через которую эти маршруты проходят.

Следующим элементом этой системы становится энергетика. Наряду с тепловой генерацией ставка делается на возобновляемые источники: в Ордубадском районе предусмотрен проект гидроэлектростанции в селе Тиви, развивается солнечная энергетика. Задача заключается уже не только в надежном обеспечении Нахчывана электроэнергией, но и в формировании экспортного потенциала.

В перспективе планируется создание энергетического коридора из основной части Азербайджана через территорию Армении в Нахчыван, а оттуда — в Турцию и далее в Европу. Как отметил Ильхам Алиев, такой маршрут сможет одновременно поддерживать функционирование энергосистемы самой Армении, что приобретает особое значение с учетом перспективы закрытия Мецаморской АЭС.

В более широком смысле речь идет о стратегии, при которой Азербайджан становится не только производителем и экспортером электроэнергии, но и важным звеном ее транзита, а Нахчыван вместе с Карабахом и Восточным Зангезуром формирует единое пространство зеленой энергетики.

Именно здесь сходятся основные направления нынешней трансформации автономной республики. Выход из многолетней транспортной изоляции, развитие промышленности и сельского хозяйства, модернизация социальной и транспортной инфраструктуры, укрепление безопасности, новые энергетические мощности и Зангезурский коридор создают для Нахчывана совершенно иные экономические возможности.

В результате проводимой Президентом Ильхамом Алиевым политики Нахчыван получает перспективу стать одним из стратегически важных промышленных, торговых, транспортно-логистических и энергетических центров региона. Причем нынешний визит показал: значительная часть проектов, от которых будет зависеть эта новая роль автономии, уже перешла из плоскости планов к практической реализации.

Но главное изменение заключается в другом: Нахчыван выходит из логики изоляции и входит в логику связности. Когда заявленные проекты будут реализованы в полном объеме, автономная республика станет не периферией, а одной из ключевых точек новой экономической архитектуры Южного Кавказа.

 

Миллионы лет назад территория современного Прикаспия, включая районы нынешних Баку, Актау и Махачкалы, находилась под водами древнего океана Тетис. Позднее он превратился в огромное море Паратетис, а затем распался, оставив после себя несколько водоемов, крупнейшим из которых стал Каспий.

Сегодня об этом далеком прошлом напоминают многочисленные морские отложения, окаменелости древних моллюсков, китов и акул, которые до сих пор находят по всему Прикаспийскому региону.

Однако история Каспия продолжает меняться и сегодня. В последние десятилетия уровень воды в крупнейшем замкнутом водоеме планеты неуклонно снижается, вызывая все большую тревогу у прикаспийских государств. Обмеление уже влияет на судоходство, экосистему, рыболовство, работу портов и прибрежную инфраструктуру, а ученые предупреждают, что без комплексных мер последствия этого процесса могут оказаться значительно серьезнее.

О том, почему Каспий стремительно теряет воду, можно ли остановить этот процесс, чего ждать странам региона и какие шаги предпринимает Казахстан для решения проблемы, Vesti.az поговорил с основателем инжиниринговой компании PAS (Power & Automation Solutions), специализирующейся на комплексных технологических решениях в сфере энергетики, промышленной автоматизации и устойчивого развития, энергетиком Мангистауской области Казахстана с 30-летним стажем, выпускником и победителем международных профессиональных программ Великобритании, США и Германии Александром Пауком.

- Находясь в Актау, первое, что бросается в глаза, насколько далеко отступило море. Мы можем говорить, что обмеление Каспия — это уже не только экологическая, но и экономическая проблема Казахстана?

- Вернее было бы сказать, что это комплексный гидрологический вызов, который напрямую затрагивает основы жизнеобеспечения всего Прикаспийского региона. Для Мангистау это означает вполне конкретные технологические риски для работы водозаборных систем, обеспечивающих как население, так и крупные энергетические и промышленные предприятия.

- Если говорить о практических решениях, какие меры сегодня могли бы реально снизить последствия обмеления Каспия для промышленности и энергетики?

- В данной ситуации адаптация инфраструктуры должна идти по двум направлениям. Первое — технологическое переоснащение водозаборов с использованием плавучих или более глубоководных инженерных решений.

Второе — и это единственный технически грамотный способ снизить общее водопотребление промышленности в Мангистау —  повышение коэффициента полезного действия энергоустановок и автоматизация процессов генерации. Чем меньше удельный расход топлива на каждый киловатт-час электроэнергии, тем ниже потребность в подпитке технологических контуров и тем меньше объем морской воды, используемой для охлаждения.

Оптимизация режимов работы оборудования и цифровой учет каждого технологического процесса — вот реальная программа водосбережения для промышленности региона.

- Очевидно, что проблема Каспия шире границ одного государства. Возможно ли решать его по отдельности и каким вы видите международное сотрудничество прикаспийских стран в решении этой проблемы?

— Это принципиальный момент. Каспийское море — единая экосистема, которую разделяют пять прибрежных государств. Решить проблему его обмеления усилиями одной страны физически невозможно. Здесь необходима скоординированная работа всех государств региона.

Нам нужно активизировать многосторонний диалог в рамках уже существующих международных площадок и экологических соглашений. Не менее важно объединить научный потенциал прикаспийских стран, создать единую систему мониторинга уровня моря, наладить обмен гидрометеорологическими данными и совместное прогнозирование.

Только выработав общую стратегию адаптации к климатическим изменениям, мы сможем сохранить экосистему Каспия и его экономический потенциал для будущих поколений.

- Среди причин обмеления Каспия ученые называют не только климатические изменения, но и сокращение притока воды из питающих его рек. Насколько чувствителен этот вопрос в отношениях между прикаспийскими государствами?

- Действительно, баланс Каспийского моря напрямую зависит от притока питающих его крупных рек. В последние десятилетия мы наблюдаем естественные изменения их водности, которые совпали с ростом хозяйственного использования водных ресурсов в верховьях рек. Регулирование речного стока для нужд сельского хозяйства и энергетики — суверенное право каждого государства и важная составляющая его экономического развития.

Однако именно поэтому этот вопрос требует максимально взвешенного и конструктивного подхода. Речь идет о поиске баланса между экономическими интересами стран, расположенных в верхнем течении рек, и экологическими потребностями всего Каспийского бассейна.

На мой взгляд, в сложившейся ситуации одним из предметов межгосударственного диалога должен стать и режим регулирования стока Волги. Если гидрологическая обстановка позволит, следовало бы рассмотреть возможность увеличения сбросов воды через гидроузлы, поскольку Волга обеспечивает основную часть притока в Каспийское море.

При этом экологическая дипломатия должна быть направлена не только на обсуждение режимов водосброса, но и на совместное внедрение водосберегающих технологий в бассейнах трансграничных рек. Рациональное использование водных ресурсов на всем их протяжении позволит оптимизировать приток воды в Каспий, не создавая препятствий для экономического развития государств региона.

…На видеоролике в Facebook остриженная, но уже слегка потрепанная персидская кошечка с окрашенным в розовый цвет хвостиком и изящным кожаным ошейником с колокольчиками жадно грызет засохший кусочек хлеба возле городской мусорки. Под видео — сотни возмущенных комментариев, призывы срочно спасти животное и вопросы, на которые никто не может дать ответа: как домашний питомец, в которого явно вкладывали деньги, заботу и время, оказался на улице?

Увы, подобные истории давно перестали быть редкостью. Все чаще на улицах городов оказываются породистые собаки и кошки, за которых когда-то заплатили немалые деньги. Одни теряются, других выбрасывают после того, как проходят первые восторги от покупки. Некоторые владельцы оказываются не готовы к расходам, уходу и ответственности, которую требует животное. В итоге бывшие любимцы семьи пополняют ряды бездомных.

Особенно тяжело приходится породистым животным. Многие из них практически не приспособлены к жизни на улице, не умеют добывать себе пищу и быстро становятся жертвами болезней, голода или человеческой жестокости. При этом проблема начинается гораздо раньше — с безответственного разведения, покупки животных «по моде» и отсутствия элементарного понимания того, что питомец — это не игрушка и не временное увлечение.

На этой неделе отмечался День грумера — профессионалов, которые ежедневно работают с домашними животными и зачастую видят не только красивую сторону этой сферы, но и ее самые болезненные проблемы. О том, почему на улицах оказываются породистые питомцы, стоит ли подбирать таких животных, о роли профессионального груминга в жизни животных , о том как отличить добросовестного заводчика от недобросовестного и  нужен ли более строгий контроль за разведением и содержанием собак и кошек Vesti.az рассказала грумер, владелица передержки и заводчик собак породы кане-корсо Лейла Ализаде.

О груминге и грумерах

— Личный опыт показывает, что сегодня грумером себя может назвать практически любой человек. Насколько вообще профессионален этот рынок в Азербайджане?

— Признаюсь честно: к сожалению, у нас в стране до сих пор нет ни школы груминга, ни какого-то специализированного учебного центра. Поэтому профессионально обученных мастеров очень мало. Если говорить о людях с дипломами и сертификатами, то их буквально единицы.

Между тем, очень хотелось бы, чтобы в Азербайджане появилась полноценная школа груминга. Чтобы люди обучались профессии системно, а не по случайным видео в интернете. Потому что сегодня многие животные страдают именно из-за непрофессионального подхода.

Я сама училась у мастеров, которые приезжали из России. Это люди, прошедшие серьезную подготовку, окончившие профильные академии и имеющие право выдавать сертификаты своим ученикам. И я продолжаю учиться до сих пор. На сегодняшний день меня обучает один из лучших грумеров нашего города.

Если кто-то назовет меня самоучкой, то формально, наверное, так и есть. Но я самоучка, которая постоянно учится у профессионалов. Многие породы, с которыми я раньше не работала, меня научил стричь именно мой нынешний наставник. И продолжает учить до сих пор. В груминге невозможно однажды выучиться и остановиться. Каждая собака или кошка — это отдельная история. Постоянно приходится искать новые подходы, подстраиваться под характер животного, совершенствовать технику. Я сама продолжаю учиться каждый день.

— Профессиональный груминг удовольствие не из дешевых. Из чего складывается ценник?

— В меньшей степени из красивого салона или удачной локации. За ним стоят качественная косметика, дорогие инструменты, которые мы заказываем из-за границы, и огромный объем работы. Для каждой породы подбираются свои средства. Для йорков — одни, для пуделей — другие, для крупных пород — третьи. Мы используем профессиональную косметику, которая не вредит коже и шерсти животных. К сожалению, она дорожает так же, как и все остальное.

Кроме того, на одну собаку может уходить два с половиной часа работы. Нужно не просто постричь животное, а правильно подготовить шерсть, вымыть, высушить, уложить. Меня всегда учили, что качество стрижки начинается еще на этапе подготовки животного.

Вообще многие до сих пор воспринимают питомца как игрушку, забывая, о таких базовых вещах, как качественное питание, обработка от клещей и блох, вакцинация, ветеринарное обслуживание, груминг. Это расходы, о которых человек должен думать заранее.

Очень часто слышишь: «Зачем делать прививки? Он же дома сидит». Или: «Зачем тратить деньги на груминг?» Но ведь никто не удивляется расходам на собственное здоровье, на детей или на бытовые потребности. Животное — это такая же ответственность.

Отдельная проблема — отношение к стерилизации и профилактике заболеваний. Многие говорят, что это грех или что животное должно жить «по природе». Но домашние животные уже давно не живут по законам дикой природы. Зато отсутствие стерилизации нередко приводит к серьезным заболеваниям, которые могут стоить питомцу жизни.

- Что происходит, когда за работу берутся «самоделкины»?

— Это намного серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Речь идет не просто о красоте и волосах, которые потом отрастут. Мы работаем с живыми существами, которые испытывают стресс, боль и страх.

У нас появилось много людей, которые посмотрели несколько роликов в интернете и сразу называют себя грумерами. Именно такие «мастера» чаще всего портят животных. К сожалению, многие владельцы выбирают их по принципу «где дешевле». Кто-то предлагает стрижку за 20 манатов, и люди идут туда. А потом возвращаются и рассказывают: «Здесь порезали», «Тут испортили шерсть», «Здесь изуродовали собаку».

Еще один очень важный момент. Грумер должен любить животных и понимать их психологию. Меня раздражают ролики в TikTok, где ради просмотров из питомцев делают шоу. Особенно жалко кошек. Они не любят шум, резкие движения, стресс. С ними нужно работать спокойно и аккуратно. А некоторые превращают весь процесс в развлечение для аудитории.

И вот тогда возникает вопрос: зачем? Почему человек решил, что после нескольких роликов на YouTube он уже может работать с живыми существами?

— Не опасаетесь, что ваши слова могут привлечь внимание контролирующих органов к местному рынку груминга? 

— Честно говоря, я бы хотела, чтобы в профессии появились определенные стандарты. Неважно, где человек учился: на хороших онлайн-курсах, у известных зарубежных мастеров или у наших профессионалов. Но должен быть документ, подтверждающий, что он действительно прошел обучение и имеет право работать с животными.

Если завтра государство ужесточит контроль над нашей профессией, я этого не боюсь. Даже если будут введены профильные экзамены. Я не боюсь и конкуренции. Но человек, который приходит работать с животными, должен понимать, что он делает и какую ответственность несет. Для меня это главный критерий профессионализма.

— Какая грумерская школа, на ваш взгляд, сегодня лидирует?

- Мне, например, очень хотелось бы попасть на обучение к корейским мастерам. Я считаю их лучшими в мире. Смотришь на их работы и кажется, что это не настоящая собака или кошка, а изображение, созданное искусственным интеллектом. Настолько все аккуратно и профессионально.

О недобросовестных заводчиках, моде на породы и брошенных животных

—Если раньше гуляющее в одиночестве породистое животное было редкостью, то сейчас у городских помоек можно встретить кого угодно, начиная от мейн-куна и заканчивая шпицом, а также многочисленные «производные» тех или иных пород. Как породистые собаки и кошки оказываются на улице?

— Очень хорошо, что поднимается тема брошенных породистых животных и это вопрос, прежде всего, к так называемым «разведенцам». На мой взгляд, это одна из самых серьезных проблем сегодня.

К сожалению, существует огромное количество людей, которые разводят собак вне каких-либо кинологических правил и требований. Без документов, без подтверждения породы, без контроля за здоровьем животных. В итоге начинают бесконтрольно вязать совершенно разные породы друг с другом, а потом появляются животные с неустойчивой психикой, наследственными заболеваниями и непредсказуемым поведением.

Очень часто такие собаки получают болезни от одной породы и проблемы с характером от другой. В результате хозяева просто не справляются с ними. Сначала пытаются пристроить, а если не получается — животное оказывается на улице.

Сегодня к этому добавилась еще и мода на животных. Кто-то увидел у знакомых мальтипу, пуделя или шпица и тоже захотел такую же собаку. Опять же ищут что «подешевле» и недобросовестные «разведенцы» в социальных сетях показывают красивые фотографии якобы родителей щенка, обещают одну породу, а через год вырастает совсем другая собака.

Бывает и хуже: щенок оказывается больным. Через несколько дней после покупки он перестает есть, становится вялым, ветеринар диагностирует тяжелое заболевание. И тогда владельцы обвиняют врачей в дорогом лечении, хотя проблема возникла гораздо раньше — в момент покупки животного.

— Какие породы сегодня чаще других оказываются на бакинских улицах?

- Среди кошек очень много британцев, шотландцев и их метисов. Когда-то такие кошки считались роскошью, а сегодня каждая третья или четвертая подобранная с улицы кошка имеет признаки этих пород.

Среди собак часто встречаются пекинесы, пудели, мальтипу. Люди покупают их из-за красивой внешности, но не понимают, сколько ухода требуют такие животные.

Одно время точно такая же история произошла со шпицами. Их массово покупали, а потом начали стричь, даже не пытаясь разобраться в особенностях породы. Многие не знали, что шерсть шпицев нельзя состригать слишком коротко. В результате собаки лысели, попадали в приюты или оказывались у волонтеров, которые потом месяцами занимались их восстановлением.

Но проблема не только в животных, которые оказались на улице. Вам любой грумер расскажет, что иногда нам приводят собак, которые живут дома, но выглядят так, будто их только что подобрали возле мусорных баков.

Вы не поверите, но я видела йорков с такими колтунами и таким запахом, что хоть стой, хоть падай. Когда начинаешь освобождать такую собаку от свалявшейся шерсти, кажется, будто она буквально выдыхает с облегчением.

Недавно у меня был случай, когда шпиц, живущий во дворе частного дома и практически не знакомый с грумингом, прокусил мне руку до крови. После этого пришлось делать прививки. Я не виню собаку. Она просто не понимала, что с ней происходит. Виноваты люди, которые годами не приучают животное к элементарному уходу, а потом требуют, чтобы оно спокойно переносило процедуры.

— По каким причинам хозяева чаще всего отказываются от своих питомцев?

— Очень часто пытаются пристроить животное под предлогом переезда. Говорят, что уезжают за границу и не могут взять его с собой. Но в большинстве случаев это вопрос желания, а не возможности. Если человек может позволить себе переезд, он может организовать и переезд своего питомца.

Для меня это примерно то же самое, что отказаться от члена семьи. Животное годами живет рядом с человеком, доверяет ему и считает своей семьей. А потом вдруг становится ненужным.

Особенно тяжело приходится декоративным породам. Шпицы, йорки, мальтипу, пекинесы и многие другие собаки выводились исключительно для домашнего содержания. Они не приспособлены к жизни на улице, не умеют добывать себе пищу и плохо переносят болезни и паразитов.

Кошкам немного проще, но только немного. Домашняя кошка, которая всю жизнь прожила в квартире и привыкла к миске с кормом, тоже не готова к самостоятельной жизни. Когда ее выбрасывают на улицу, она зачастую просто не умеет добывать себе еду. В результате начинаются истощение, болезни и инфекции.

— Что, по вашему мнению, может изменить ситуацию?

— К счастью, есть люди и организации, которые подбирают животных с улицы, лечат их, приводят в порядок и находят им новые семьи. Некоторые даже отправляют спасенных собак и кошек за границу, где те получают шанс на новую жизнь.

Но я считаю, что необходимо ужесточать контроль как за разведением животных, так и за условиями их содержания. Племенная работа должна вестись официально, с участием кинологов, подтверждением происхождения животных и ответственностью заводчиков перед покупателями.

А владельцы должны понимать: любовь к животному — это не красивые фотографии в социальных сетях. Это ежедневный уход, забота и ответственность на протяжении всей его жизни.

Поэтому я всегда говорю: прежде чем взять собаку или кошку, нужно честно ответить себе на один вопрос: готовы ли вы заботиться о ней всю ее жизнь? Если нет, лучше вообще не заводить питомца.

Животные – это судьба

— Я знаю, что помимо прочего вы сами являетесь заводчиком кане-корсо…

— У меня особая слабость к этой породе. Сейчас у меня две такие собаки. Одной уже восемь лет. Она приехала к нам из Санкт-Петербурга. К сожалению, из-за проблем со здоровьем и неудачного лечения ей пришлось удалить глаза. Это была очень тяжелая история. Мы ее стерилизовали, долго занимались ее состоянием, и сегодня она живет своей спокойной и счастливой жизнью.

Честно говоря, она уже совсем не охранник. Она живет как любимый домашний питомец и прекрасно себя чувствует. Для нее главное — поесть, поспать и побыть рядом с семьей.

А вот вторая собака — Нереста, мы зовем ее Ника, — полная противоположность. Она настоящий кане-корсо. Даже сейчас, во время беременности, продолжает охранять территорию и внимательно следит за всем, что происходит вокруг. Любое движение сразу привлекает ее внимание. Она не всех подпускает к себе и далеко не всех любит. Особенно маленьких собак. Стоит ей увидеть какого-нибудь малыша, как сразу появляется настороженность: что это вообще такое бегает?

Еще у нас есть шпиц и кошка.

Поэтому я прекрасно прекрасно понимаю людей, у которых в доме животные. Понимаю, что иногда бывает лень, что бывает усталость. Иногда возвращаешься домой без сил, но мои собаки встречают меня так, будто я не была дома целую вечность. Особенно шпиц — он очень ко мне привязан.

И в такие моменты понимаешь, что животное не виновато в твоей усталости. Оно просто любит тебя.

А моя главная мечта сейчас — американский булли. Мне очень нравятся эти собаки. Такие небольшие, крепкие, смешные. Но пока мечта остается мечтой.

— Вы когда-нибудь представляли себя в другой профессии?

— Я не представляю свою жизнь без животных. Когда-то я хотела их лечить. Но, к сожалению, жизнь сложилась иначе, и ветеринаром я не стала. Но все равно оказалась рядом с ними.

Сегодня я работаю с животными каждый день. Где-то могу помочь советом, где-то подсказать владельцам решение проблемы, где-то вместе с хорошими ветеринарами помочь спасти или восстановить питомца. И для меня это намного больше, чем просто работа.

К сожалению, сейчас немало клиник, в которых на первом месте стоят деньги, а не результат. Мне всегда казалось, что главная задача — помочь животному. Не просто назначить процедуры и выставить счет, а действительно сделать все возможное, чтобы питомцу стало лучше.

За годы работы я научилась понимать животных, их характеры, привычки и страхи. Где-то успокоить, где-то перевоспитать, где-то помочь хозяину найти правильный подход…

Наверное, это и есть моя судьба — быть рядом с животными и делать их жизнь немного лучше.

Климат меняется быстрее, чем мир успевает к этому адаптироваться. Еще недавно разговоры о глобальном потеплении для многих оставались чем-то абстрактным — предметом научных конференций, экологических форумов и тревожных прогнозов климатологов. Но сегодня климатический кризис уже невозможно воспринимать как далекую угрозу будущего.

Он буквально вторгается в повседневную жизнь миллионов людей: через разрушительные тропические ливни, засухи, лесные пожары, дефицит воды, перегрев мегаполисов и растущую уязвимость городской инфраструктуры. Урбанизация, которая долгое время воспринималась исключительно как символ прогресса и экономического роста, неожиданно стала одной из наиболее чувствительных точек климатического кризиса.

Именно поэтому 13-я сессия Всемирного форума городов, проходящая в Баку, фактически превратилась не просто в площадку для обсуждения архитектуры, урбанистики или жилищной политики. Форум стал глобальной платформой ООН для поиска ответа на вопрос: как человечество будет жить в городах в эпоху климатической турбулентности.

Не случайно в центре внимания WUF13 оказались вопросы устойчивой урбанизации, климатической адаптации, энергетической эффективности, управления водными ресурсами и защиты городской инфраструктуры. Уже сегодня более половины населения планеты проживает в городах, а к середине века этот показатель превысит 70 процентов. Это означает, что именно города становятся главным фронтом борьбы с климатическими угрозами.

Причем проблема касается не только традиционно уязвимых регионов. Если раньше климатические катастрофы ассоциировались преимущественно с бедными странами, то сегодня даже крупнейшие мировые мегаполисы оказываются неспособными справляться с новыми вызовами. Европа переживает рекордные волны жары и разрушительные наводнения. Южная Азия регулярно сталкивается с экстремальными муссонными дождями. Северная Америка — с лесными пожарами и ураганами. Ближний Восток — с растущим дефицитом воды и перегревом городов.

На этом фоне особое значение приобретает заседание высокого уровня «Бакинской коалиции устойчивости по климатическим действиям и устойчивой урбанизации», созданной как одно из ключевых наследий азербайджанского председательства на COP29. Само появление этой платформы показывает, что климатическая политика постепенно выходит далеко за пределы экологических деклараций и становится частью глобальной стратегии управления городами будущего.

Как отмечалось в ходе форума, главная цель коалиции — устранение существующих пробелов в городской климатической политике, обеспечение постоянной координации между международными структурами, финансовыми институтами, правительствами и урбанистическими платформами, а также сохранение преемственности между процессами COP и Всемирного форума городов.

Председатель Государственного комитета по градостроительству и архитектуре Азербайджана, национальный координатор WUF13 Анар Гулиев фактически обозначил главную философию всего форума — формирование устойчивого и безопасного городского будущего для человека.

По его словам, сегодня города уже превратились в один из основных центров воздействия глобальных климатических изменений, а потому вопросы устойчивой урбанизации приобретают критическое значение.

«Главная объединяющая всех участников цель — это формирование лучшего городского будущего для всех. Нести экологическую ответственность — дело каждого, и люди будут делать это вместе», — подчеркнул Анар Гулиев.

Причем климатическая проблема для участников форума уже давно перестала быть исключительно предметом теоретических дискуссий. Глава Госкомитета прямо связал происходящие климатические изменения с теми погодными аномалиями, которые Баку переживал буквально в первые же дни проведения WUF13.

«Первые два дня форума WUF13 продемонстрировали нам совершенно разные погодные условия, и это является следствием изменения климата. Честно говоря, как человек, выросший в Баку, я никогда не видел в мае такого количества осадков. Это не является нормальным. Но именно с такой реальностью мы сталкиваемся. Поэтому подобные обсуждения и форумы так важны. Мы должны найти способы адаптации к изменениям климата», — заявил он.

Гулиев отдельно подчеркнул, что Азербайджан за последние годы существенно перестроил систему пространственного и городского планирования. По его словам, уже 65 процентов городов страны управляются на основе долгосрочных 20-летних генеральных планов.

«Генеральный план Баку до 2040 года предусматривает полицентричную, человекоцентричную и экологически ответственную модель развития. Здесь жилье, рабочие места, услуги и общественные пространства приближены друг к другу. В жилищной политике мы рассматриваем жилье не как товар, а как основу социальной стабильности и инклюзивного развития», — отметил он.

Здесь было бы уместно вспомнить, что президент Ильхам Алиев неоднократно подчеркивал, что концепции «умного города» и «зеленой энергетической зоны» становятся основой восстановления и освобожденных территорий. В регионе строятся современные энергосистемы, внедряются цифровые решения, создаются экологически устойчивые модели городской инфраструктуры.

На фоне мирового климатического кризиса подобные проекты уже рассматриваются не просто как элементы послевоенного восстановления, а как попытка создания модели городов будущего.

Именно климат сегодня заставляет пересматривать саму логику развития мегаполисов. Долгое время города росли по принципу максимальной концентрации ресурсов, населения и промышленности. Но современный климатический кризис показывает уязвимость такой модели.

Чем плотнее и хаотичнее застройка — тем выше риск перегрева городов. Чем меньше зеленых зон — тем тяжелее мегаполисы переживают экстремальную жару. Чем слабее системы ливневой канализации — тем разрушительнее последствия тропических дождей.

Поэтому на WUF13 так много внимания уделяется не только строительству жилья, но и качеству городской среды. Сегодня уже недостаточно просто строить новые кварталы. Вопрос стоит значительно шире: способны ли эти города выживать в условиях климатических потрясений?

Особую тревогу вызывает проблема водных ресурсов. Многие регионы мира одновременно сталкиваются либо с разрушительными наводнениями, либо с хронической нехваткой воды. Парадокс современной климатической эпохи заключается именно в этой крайности. В одних странах города уходят под воду после аномальных осадков, в других, люди живут под постоянной угрозой водного дефицита.

Еще один ключевой вопрос — энергетика городов. Современные мегаполисы становятся гигантскими потребителями энергии, а рост температур дополнительно увеличивает нагрузку на энергосистемы из-за массового использования кондиционирования и охлаждения.

Заместитель министра иностранных дел Азербайджан Ялчин Рафиев в своем выступлении фактически обозначил еще одну важную проблему: климатический кризис уже невозможно рассматривать исключительно как экологическую тему. Он напрямую связан с экономикой, социальной стабильностью, миграцией и безопасностью.

Сегодня изменение климата становится фактором, который провоцирует новые конфликты, усиливает миграционные потоки и повышает социальное напряжение. Особенно в развивающихся странах, где города часто не готовы к столь стремительным изменениям.

В своем выступлении азербайджанский дипломат фактически обозначил главный стратегический смысл Бакинской коалиции устойчивости: превращение климатических деклараций в реальные городские механизмы адаптации. Рафиев прямо заявил, что сегодня именно города становятся ключевым полем борьбы с климатическим кризисом.

«Национально определяемые вклады рассчитываются на государственном уровне, однако выигрываются или проигрываются именно на уровне городов», — подчеркнул он.

По словам замминистра, сегодня города потребляют более 78 процентов мировой энергии и генерируют свыше 70 процентов глобальных выбросов парниковых газов. Именно поэтому городская инфраструктура и жилищный сектор оказываются одновременно и крупнейшим источником климатической нагрузки, и одной из наиболее уязвимых сфер перед последствиями изменения климата.

«Жилищные и градостроительные системы не являются отдельным сектором, а тесно связаны с другими сферами. Они играют ключевую роль в развитии и напрямую влияют на благополучие людей и устойчивость окружающей среды. Без решения вопросов безопасного и доступного жилья невозможно достичь целей в области здравоохранения, образования, экономического роста и климатической устойчивости», — отметил он.

При этом замглавы МИД отдельно подчеркнул, что ни одна страна или международная организация не способны сегодня самостоятельно решить глобальный жилищный и климатический кризис. Поэтому требуется значительно более тесная координация между государствами, международными институтами, финансовыми структурами и городскими администрациями.

Именно в этом контексте Азербайджан пытается превратить Бакинскую коалицию устойчивости в долгосрочный международный механизм преемственности климатической и урбанистической политики.

Рафиев напомнил, что в рамках азербайджанского председательства на COP29 совместно с UN-Habitat была подготовлена Декларация о многоотраслевых путях действий для устойчивых и здоровых городов. На сегодняшний день к документу уже присоединились более 50 государств и свыше 200 городов мира. Напомним, что документ предусматривает расширение полномочий местных органов власти, а также создание механизмов прямого климатического финансирования городов со стороны международных финансовых институтов.

«Наша сегодняшняя цель — преемственность», — подчеркнул Рафиев.

По его словам, включение в Бакинскую коалицию как прошлых, так и будущих организаторов форумов WUF и COP позволит создать непрерывную систему продвижения климатической и урбанистической повестки независимо от политических циклов и смены международных председательств.

«Мы формируем процесс, при котором приоритеты в области урбанизации и климата будут последовательно передаваться от одной принимающей страны к другой», — заявил замминистра.

Отдельным направлением климатической повестки WUF13 стал высокоуровневый диалог «Климатоустойчивые города и общины в Каспийском регионе: вертикальное климатическое финансирование для городской адаптации». По сути, именно здесь разговор о глобальном потеплении окончательно вышел из рамок абстрактных климатических прогнозов и перешел к обсуждению конкретных угроз, с которыми уже сталкивается Каспийский регион.

Мероприятие собрало представителей правительств, ООН, международных финансовых институтов и структур развития. Центральной темой стало обсуждение того, каким образом климатическое финансирование, инновации и международное партнерство могут помочь городам адаптироваться к новым климатическим условиям.

Первый заместитель министра экологии и природных ресурсов Азербайджана Агакерим Самедзаде обозначил одну из самых тревожных тенденций последних лет: последствия изменения климата становятся все более ощутимыми и уже выходят на уровень системных угроз.

По его словам, рост температур и сокращение водных ресурсов формируют принципиально новые вызовы для государств региона. Причем речь идет уже не о долгосрочных сценариях будущего, а о процессах, которые происходят прямо сейчас.

Особое внимание в ходе дискуссий было уделено состоянию Каспийского моря. Снижение уровня воды в Каспии участники форума фактически назвали одной из наиболее серьезных экологических и экономических проблем региона. Снижение уровня Каспия напрямую затрагивает жизнь миллионов людей — от рыбного промысла и портовой инфраструктуры до туризма, энергетики и устойчивости прибрежных городов.

Каспий постепенно превращается в наглядный пример того, как климатический кризис начинает влиять на экономическую и социальную архитектуру целых регионов.

На форуме отдельно подчеркивалось, что для Азербайджана Каспийское море является не только стратегическим ресурсом, но и важнейшим природным наследием, остающимся крайне уязвимой экологической системой. Именно поэтому Баку пытается выстраивать как национальные, так и региональные механизмы реагирования на климатические угрозы.

Современные города Каспийского региона уже сталкиваются одновременно сразу с несколькими вызовами: ростом температур, дефицитом воды, рисками для инфраструктуры и повышением нагрузки на коммунальные системы. Причем именно урбанизированные территории оказываются наиболее уязвимыми перед климатическими изменениями.

Не случайно одной из центральных тем обсуждений стало так называемое «вертикальное климатическое финансирование» — механизм, при котором международные финансовые инструменты направляются непосредственно на адаптацию городской среды к климатическим рискам. Речь идет о модернизации систем водоснабжения, строительстве устойчивой инфраструктуры, развитии энергоэффективного жилья, расширении зеленых зон и внедрении технологий «умного города», способных снижать климатическую нагрузку на мегаполисы.

По сути человечество вступает в эпоху климатической урбанистики — когда архитектура, транспорт, энергетика, экология и социальная политика становятся частью одной общей системы выживания городов. И здесь Азербайджан пытается занять особое место. Баку все активнее позиционирует себя как площадку глобального диалога по вопросам устойчивого развития, климатической политики и городской трансформации.

Символично и то, что подобные обсуждения проходят именно в регионе, который сам сталкивается с последствиями изменения климата. Южный Кавказ уже ощущает рост температур, изменение режима осадков, проблемы с водными ресурсами и экологическую нагрузку на города.

В этих условиях устойчивое градостроительство перестает быть модным международным термином. Оно становится вопросом выживания будущих поколений.

В последние годы Азербайджан все увереннее закрепляет за собой статус одной из ключевых международных площадок Евразии, где обсуждаются вопросы глобальной политики, экономики, климата и устойчивого развития. После проведения COP29, Баку вновь оказался в центре внимания мировой повестки и на этот раз благодаря XIII сессии Всемирного форума городов ООН (WUF13), которая уже сейчас рассматривается как одно из крупнейших международных событий последних лет не только для Южного Кавказа, но и для всего региона.

Масштаб форума стал главным подтверждением растущего международного интереса как к самому мероприятию, так и к Азербайджану в целом. По словам президента Азербайджана Ильхама Алиева, в Баку зарегистрировались более 45 тысяч участников из 182 стран мира, что стало рекордным показателем за всю историю Всемирного форума городов. Глава государства особо подчеркнул, что WUF13 стал вторым по масштабу международным мероприятием, когда-либо проходившим в Азербайджане, после COP29.

Сам по себе этот показатель уже имеет политическое значение. В условиях глобальной турбулентности, конфликтов, кризисов безопасности и экономической нестабильности далеко не каждая страна способна собрать столь широкую международную аудиторию — от глав государств и представителей ООН до мэров крупнейших городов, архитекторов, урбанистов, инвесторов, экологов и представителей гражданского общества. Фактически Баку на несколько дней превратился в глобальную площадку обсуждения будущего городов, устойчивого развития и мировой урбанизации.

Не случайно исполнительный директор UN-Habitat Анаклаудия Россбах отдельно подчеркнула беспрецедентный масштаб нынешнего форума. По ее словам, «ни одна предыдущая сессия WUF не собирала столь широкую и разнообразную международную аудиторию». Она прямо связала это с тем, что вопросы жилья, устойчивого развития городов, климатических рисков и городской инфраструктуры становятся одной из центральных тем мировой политики.

Форум, который продлится до 22 мая в сотрудничестве правительства Азербайджана и UN-Habitat, посвящен теме «Размещение мира: безопасные и устойчивые города и сообщества». Однако фактически речь идет о гораздо более широком круге вопросов: от глобального жилищного кризиса до климатических изменений, цифровой трансформации городов, устойчивой инфраструктуры, транспортной политики и экологической модернизации мегаполисов.

Именно на этом фоне особое звучание приобрели слова президента Азербайджана Ильхама Алиева о том, что сегодня вопросы безопасности и стабильности становятся основой любой государственной стратегии.

«Я думаю, что теперь более очевидно, чем когда-либо прежде, что вопросы безопасности, стабильности и защищенности должны стоять на первом месте в повестке дня любой страны, потому что без этого все остальное абсолютно бессмысленно», — подчеркнул глава государства в своем выступлении.

Фактически президент Азербайджана обозначил гораздо более широкий контекст нынешнего форума. WUF13 в Баку — это уже не просто профессиональная площадка урбанистов или архитекторов. Речь идет о попытке переосмыслить само будущее городов в условиях мира, который сталкивается одновременно с войнами, миграционными кризисами, климатическими угрозами, энергетическими потрясениями и разрушением привычной архитектуры международной безопасности.

Именно поэтому Баку сегодня воспринимается не только как принимающая сторона, но и как пространство для глобального диалога. Азербайджан за последние годы фактически сформировал репутацию страны, способной обеспечивать площадку для обсуждения самых сложных международных вопросов — от энергетики и климата до послевоенного восстановления и устойчивого развития. После проведения COP29 нынешний Всемирный форум городов лишь усилил это восприятие.

Показательно и другое заявление Ильхама Алиева, напрямую связанное с общей философией форума. Президент подчеркнул, что «нет ничего лучше мира», говоря о постконфликтном развитии региона и опыте Азербайджана, который прошел через оккупацию, войну и восстановление территориальной целостности. Эта мысль фактически проходит красной линией через весь WUF13, поскольку современная урбанистика сегодня уже невозможна без вопросов безопасности, устойчивости и восстановления разрушенных территорий.

В этом смысле Баку становится особенно символичной площадкой для подобных дискуссий. Азербайджан сегодня одновременно демонстрирует миру и масштабное развитие собственной городской среды, и крупнейшую программу послевоенного восстановления на освобожденных территориях. Именно поэтому темы Карабаха и Восточного Зангезура занимают важное место в повестке форума. Международным участникам представляют концепции «умного города», «умного села», проекты зеленой энергетики, цифровой инфраструктуры и новой урбанистики, создаваемой фактически с нуля.

На этом фоне проведение WUF13 приобретает для Азербайджана не только имиджевое, но и стратегическое значение. Страна получает возможность демонстрировать международному сообществу собственную модель развития — модель, в которой вопросы восстановления, устойчивости, инфраструктуры, экологии и качества городской жизни рассматриваются как единая государственная стратегия.

И потому слова Президента о том, что безопасность, стабильность и развитие сегодня неразделимы, в контексте нынешнего форума звучат уже не как дипломатическая формула, а как отражение новой глобальной реальности, в которой города становятся одновременно пространством экономики, политики, безопасности и будущего мирового развития.

Кандидат политических наук Академии государственного управления при Президенте Азербайджана Заур Мамедов, комментируя Vesti.az проходящее в стране масштабное мероприятие также подчеркнул, что сегодня Азербайджан — «очень крупная и значимая площадка с точки зрения градостроительства и градостроительного обоснования».

«Если проанализировать, какие страны в последние годы добились наибольших успехов в этой сфере, то становится очевидно: особенно много было сделано в официальном Баку», - сказал он.

«В первую очередь это касается городов, которые долгие годы находились под оккупацией. Мы знаем, что эти города были фактически разрушены. Некоторые из них напоминали города после Второй мировой войны — настолько сильными были разрушения, там, можно сказать, не осталось никаких следов присутствия человека. Подобные районы были и в самом Азербайджане.

Но что мы видим сегодня? На сегодняшний день около 85 тысяч жителей уже вернулись в свои дома в Карабахе и Восточном Зангезуре. В этих районах и городах активно продолжается строительство, причем оно ведется по совершенно новому плану. Мы наблюдаем, как для людей, для населения формируется современная и комфортная среда», - подчеркнул Заур Мамедов.

Политолог отметил, что азербайджанская власть в этом процессе преследует системные цели и «главный принцип — сочетание древних традиций с современными подходами. С одной стороны, это сохранение традиционной архитектуры и культурного наследия, которое формирует у жителей чувство исторической преемственности и идентичности. С другой, идет активная реставрация старых кварталов и исторических памятников не только в Карабахе и Восточном Зангезуре, но и в самом Баку. Например, исторические районы Чары-Шагар, каравансараи, мечети, старые дворики — все это переживает новую эпоху».

«Идет синхронизация городского управления, развитие транспортной системы, создание умных и удобных для пешеходов общественных пространств и на этом фоне сохраняется бережное отношение к истории и памятникам. Все учитывается в комплексе.

Но все же особое значение имеет восстановление освобожденных территорий, где современные технологии сочетаются с уважением к историко-культурному наследию региона. Сюда же можно добавить концепции «умного города» и «умного села», а также внедрение цифровых сервисов. В результате всего за шесть лет мы практически увидели восстановление всего Карабаха и Восточного Зангизура. Это отрадный факт, и о таком результате не могут сказать многие другие страны мира.

Поэтому опыт Азербайджана важен и для других государств и особенно для тех, кто переживает сложный постконфликтный или послевоенный период и восстанавливает свои села и города,» - подытожил политолог.

Как видим, нынешний форум имеет не только имиджевое, но и стратегическое значение для Азербайджана. Страна получает возможность не просто принимать международное мероприятие, а формировать повестку дискуссий, демонстрировать собственные модели развития и продвигать свой опыт на глобальном уровне.

Отдельное внимание участников WUF13 приковано к проектам восстановления Карабаха и Восточного Зангезура. Азербайджан использует форум как возможность представить международному сообществу масштабную программу реконструкции освобожденных территорий — от концепций «умного города» и «умного села» до формирования «зоны зеленой энергии». По сути, речь идет о попытке создать с нуля новую модель урбанистического развития, сочетающую цифровые технологии, экологические стандарты и современную инфраструктуру.

Президент Ильхам Алиев в своем выступлении отдельно подчеркнул, что программа «Великого возвращения» уже сопровождается строительством масштабной инфраструктуры — дорог, мостов, туннелей, аэропортов, энергетических объектов, систем водоснабжения и новых жилых кварталов. Он напомнил, что на освобожденных территориях уже проживают более 85 тысяч человек.

Фактически Азербайджан демонстрирует международным участникам не только концепции будущего, но и реальные примеры послевоенного восстановления территорий, разрушенных почти за три десятилетия армянской оккупации. Причем речь идет уже не о точечном восстановлении отдельных населенных пунктов, а о фактически полном перезапуске целого региона. За короткое время на освобожденных территориях были построены международные аэропорты в Физули, Зангилане и Лачине, прокладываются сотни километров новых автомагистралей и железных дорог, создается современная энергетическая инфраструктура, включая проекты в сфере «зеленой энергетики». Параллельно реализуются концепции «умного города» и «умного села», которые должны стать основой новой модели урбанистики Карабаха и Восточного Зангезура.

Именно этот аспект сегодня вызывает особый интерес у международных участников WUF13. Для многих зарубежных экспертов Карабах становится примером того, как может выглядеть восстановление территорий после длительного конфликта в XXI веке — не через хаотичную застройку, а через комплексное стратегическое планирование.

Президент Ильхам Алиев в своем выступлении фактически дал понять, что программа «Великого возвращения» — это не только вопрос возвращения населения на освобожденные территории. Речь идет о формировании новой социальной, экономической и инфраструктурной среды, где людям должны быть обеспечены современные стандарты жизни, рабочие места, транспортная связность, экологическая безопасность и полноценная городская инфраструктура.

На этом фоне особенно символично звучали слова главы государства о том, что Азербайджан сегодня уже обладает «опытом мира» — опытом того, как после войны переходить к созиданию и восстановлению. Фактически Баку пытается продемонстрировать международному сообществу модель постконфликтового развития, в которой восстановление разрушенных территорий становится частью более широкой стратегии устойчивого развития и модернизации страны.

Именно поэтому Карабах сегодня занимает особое место в международной повестке Азербайджана. Если еще несколько лет назад регион ассоциировался прежде всего с войной и разрушениями, то теперь власти страны стремятся превратить его в символ нового этапа развития — с современной архитектурой, цифровой инфраструктурой, экологическими технологиями и новой системой организации городского пространства.

В свою очередь председатель Центра либеральных экономистов Акиф Насирли, комментируя всемирный форум городов WUF13 для Vesti.az заявил, что в Азербайджане наиболее высокую экономическую отдачу в сфере умных городов, зеленого строительства и устойчивой мобильности приносят направления, связанные с энергоэффективностью, цифровым управлением и интеллектуальными транспортными системами.

В частности, подчеркивает аналитик, умные энергетические сети, использование солнечной и ветровой энергии, интеллектуальное освещение и системы управления водными ресурсами в долгосрочной перспективе позволяют значительно сократить расходы и обеспечить более эффективное использование ресурсов.

«Эти технологии приводят к снижению операционных затрат как для государственного бюджета, так и для частного сектора, создавая высокую рентабельность. В области зеленого строительства наибольшую экономическую выгоду дают строительство энергоэффективных зданий, использование экологичных материалов и решения, направленные на снижение углеродных выбросов», - сказал он.

По его словам, благодаря низким расходам на энергию и коммунальные услуги такие здания обеспечивают долгосрочные финансовые преимущества как для инвесторов, так и для пользователей. Кроме того, добавил Насирли, проекты с зелеными сертификатами привлекают значительно больше внимания международных инвесторов.

«В сфере устойчивой мобильности экономически перспективными считаются электротранспорт, интеллектуальные системы общественного транспорта, цифровое управление трафиком и решения микромобильности. Эти подходы снижают расход топлива, потери времени и транспортную загруженность городов. В результате растет экономическая активность и одновременно уменьшается негативное воздействие на окружающую среду», - пояснил эксперт.

Насирли утверждает, что проекты Азербайджана по реализации концепций «smart city» и «smart village», особенно на освобожденных от оккупации территориях, могут быть представлены как новая модель для всего региона.

По его мнению, этот опыт в будущем способен превратиться в продукт экспорта знаний и инноваций для стран Центральной Азии, Кавказа и Ближнего Востока.

«Создание с нуля умных и устойчивых городов на постконфликтных территориях — это редкая практика. Местные компании и специалисты обладают потенциалом для экспорта в другие страны услуг в области технологий, проектирования и управления в этой сфере. Такие международные платформы, как WUF13, могут оказать серьезное влияние на расширение сотрудничества в области урбанистики. Подобные мероприятия собирают вместе правительства разных стран, инвесторов, международные организации и представителей частного сектора. Это создает возможности для установления новых партнерств и подготовки совместных проектов», - заявил экономист.

Эксперт подчеркнул особенно важную роль WUF13 с точки зрения привлечения инвестиций, выступая платформой для представления проектов городского развития международным финансовым институтам. Как отмечает аналитик, проекты устойчивой городской инфраструктуры, зеленой энергетики и интеллектуального транспорта выглядят более привлекательными для международных инвесторов, а модель государственно-частного партнерства значительно упрощает финансирование крупномасштабных проектов и позволяет распределять риски между сторонами.

«Восстановление территорий, пострадавших от войны, требует значительных финансовых и технологических ресурсов. WUF13 и подобные мероприятия создают широкие возможности для сотрудничества с международными организациями и донорскими фондами, привлечения иностранных инвестиций и внедрения инновационных решений в градостроительстве. Это также способствует международному признанию азербайджанской модели постконфликтного восстановления и установлению будущих партнерских отношений», - подытожил Акиф Насирли.

Показательно и то, что WUF13 впервые в своей истории включает отдельный Саммит лидеров. Это автоматически выводит форум из исключительно экспертной или урбанистической плоскости в пространство большой международной политики. Участие высокопоставленных делегаций, министров, руководителей международных структур и представителей десятков правительств превращает Баку в одну из ключевых дипломатических площадок нынешней весны.

Дополнительным символическим элементом стало обеспечение синхронного перевода не только на шесть официальных языков ООН, но также на азербайджанский и турецкий языки. Это отражает как растущую роль тюркского пространства в международной политике, так и стремление Азербайджана подчеркнуть собственную культурную и региональную идентичность в рамках глобального мероприятия.

На фоне мировых кризисов, климатических угроз, миграционных процессов и стремительной урбанизации именно города постепенно становятся ключевым пространством мировой политики и экономики. И тот факт, что Баку оказался в центре подобного глобального диалога, говорит уже не только о способности Азербайджана организовывать крупные международные мероприятия, но и о растущем политическом весе страны в международной системе.

Накануне, 7 мая в эфире вечернего выпуска программы «Время покажет» на российском «Первом канале» была продемонстрирована карта Кавказа, на которой внутри территории Азербайджанской Республики отдельным оранжевым цветом был обозначен «Нагорный Карабах».

Сам выпуск от 7 мая размещен на сайте федерального российского телеканала, который прекрасно понимает, что показывает, кому показывает и какой регион «раскрашивает» отдельно. …Казалось бы, ну что такое карта в телевизионной студии? Фон, графика, технический элемент эфира. Но только не в случае с Карабахом. Здесь каждая линия, каждый цвет, каждая подпись — это не дизайнерская условность, а политический сигнал. Тем более, если речь об официальном пропагандистском рупоре Кремля, который вряд ли посмел бы заняться «самодеятельностью».

Также было бы нелепо сомневаться в профессионализме команды господина Эрнста, в которую изначально отбираются лучшие и которая прекрасно финансируется, как государственным бюджетом, так и посредством многочисленной рекламы, медийных и коммерческих проектов. Поэтому списать на «техническую ошибку» либо «случайность» никак не получается. Более того, есть вещи, которые невозможно списать на ту самую пресловутую случайность или невнимательность редакторов. Когда часть территории независимого и международно признанного государства выделяется отдельным цветом, а поверх территории Азербайджана еще и появляется надпись «Нагорный Карабах», речь идет уже не о графике, а о вполне конкретном политическом и информационном посыле.

Потому что в административно-территориальной системе Азербайджана нет и не существует никакого «Нагорного Карабаха», и в Москве наверняка осведомлены о Карабахском экономическом районе Азербайджанской Республики, включающем в себя Шушинский, Агдамский, Ходжалинский, Ханкендинский и другие районы. Термин же «Нагорный Карабах» десятилетиями использовался именно как политическая конструкция, вокруг которой строился сепаратистский проект. Потому что подобные вещи воспринимаются как сознательное давление на самые болезненные триггеры азербайджанского общества: тему оккупации, сепаратизма, попыток расчленения страны и многолетнего навязывания ложного представления о «спорном статусе» Карабаха.

И особенно цинично это выглядит после того, как Азербайджан полностью восстановил свой суверенитет над регионом и фактически закрыл конфликт. И когда российский федеральный канал не просто выделяет эту территорию другим цветом, но еще и отдельно подписывает ее старым политизированным названием, у зрителя формируется ощущение существования некой отдельной территории внутри Азербайджана, что не может не вызывать жесткую реакцию в Баку. То, что может быть простительно случайным блогерам, мечтающим в одночастье проснуться «богатыми и знаменитыми» путем популистских и провокационных месседжей в социальных сетях по типу «Tic-Tok», в профессиональной журналистике является продуманным и вполне намеренным вызовом.

Потому что любой стажер медиаконцерна любой страны мира расскажет, что в современном информационном мире карта — это уже не просто география, а политическое заявление. Когда территория внутри признанных международных границ государства обозначается иным цветом, зрителю подсознательно транслируется мысль: здесь есть отдельный субъект, особая зона, спорная территория или не до конца решенный вопрос.

Именно так многие годы международные СМИ, западные платформы и армянские ресурсы визуально пытались закрепить восприятие Карабаха как чего-то отдельного от Азербайджана. Когда подобное позволяет себе «первая кнопка» Кремля, то говорить о том, что речь идет о «случайности» в художественном оформлении эфира – как минимум нелепо, как максимум – преступно.

Для Баку это однозначно воспринимается, как жалкая попытка сохранить старую политическую оптику в момент, когда сама реальность уже давно изменилась. Напомним московским коллегам с федерального канала, что после сентября 2023 года Азербайджан установил полный контроль над всей территорией Карабаха (!). Самопровозглашенная структура прекратила существование (!!!). На территории Карабаха сегодня действует азербайджанское законодательство, работают государственные институты Азербайджана, реализуются инфраструктурные проекты, идет восстановление городов и сел. Конфликт, который десятилетиями называли «замороженным», в понимании Баку, как, впрочем, и официального Еревана, завершен окончательно. Но, судя по всему, далеко не все готовы это принять.

И особенно болезненно новая реальность воспринимается именно в России, которая стремительно теряет свое прежнее монопольное влияние на Южном Кавказе. Москва может сколько угодно продолжать говорить о «традиционной роли» в регионе, однако политическая действительность уже давно изменилась. Азербайджан проводит самостоятельную политику, Армения открыто пересматривает свою внешнеполитическую архитектуру, а сама Россия, увязшая в войне против Украины и глобальном противостоянии с Западом, объективно теряет рычаги влияния на постсоветском пространстве.

И именно на этом фоне подобные «картографические сигналы» приобретают еще более показательный характер. Потому что Карабах для части российского истеблишмента долгие годы был не просто конфликтом, а инструментом влияния на весь Южный Кавказ. Через замороженный конфликт, через постоянное напряжение, через зависимость сторон от Москвы, Россия десятилетиями удерживала регион в орбите собственного контроля. И теперь, когда этот механизм фактически разрушен, в ход идут уже информационные, медийные и символические инструменты.

Совершенно не случайно все это происходит именно в преддверии 9 мая — даты, которую современная Россия после распада СССР фактически монополизировала, постепенно превратив общую победу советского народа в исключительно российский политический бренд. Хотя победу в Великой Отечественной войне одержал не «русский мир», а весь Советский Союз — с азербайджанцами, казахами, украинцами, грузинами, армянами, узбеками и десятками других народов, заплативших за нее миллионами жизней. Но начиная с 90-х годов в российской государственной пропаганде происходило последовательное присвоение этой победы исключительно Москве. И чем дальше, тем сильнее 9 мая превращалось не в день общей памяти, а в инструмент геополитического влияния и демонстрации лояльности постсоветских стран.

Именно поэтому в России столь нервно реагируют на отказ или нежелание отдельных лидеров приезжать в Москву на парад. Достаточно вспомнить недавнюю реакцию официального представителя МИД РФ Марии Захаровой на сообщения о том, что премьер-министр Армении Никол Пашинян может не приехать в Москву на мероприятия 9 мая. Российская сторона фактически начала публично демонстрировать раздражение, подчеркивая «важность исторической памяти» и необходимость присутствия союзников на мероприятиях в российской столице.

Москва все еще пытается удерживать образ центра, вокруг которого обязаны вращаться бывшие советские республики. Однако проблема в том, что сами эти республики уже начали иначе смотреть и на собственную историю, и на собственное будущее. Особенно показательно в этом смысле сегодняшнее заявление самого Никола Пашиняна. Фактически премьер Армении публично признал то, о чем в регионе говорили многие годы: никакого «мира» в Армении после распада СССР не существовало. Была постоянная война, постоянная отсрочка новой войны и постоянная зависимость от карабахского конфликта.

«У нас была постоянная война и постоянные отсрочки начала войны», — заявил Пашинян, прямо дав понять, что именно карабахский вопрос долгие годы превращал Армению в государство, существовавшее в логике конфликта, а не развития. Еще более симптоматично прозвучали его слова о том, что Армения оказалась в «ловушке», из которой нынешние власти пытаются вытащить армянскую государственность. По сути, это уже не просто внутриполитическое заявление, а признание провала всей прежней модели, при которой армянская государственность десятилетиями строилась вокруг оккупации азербайджанских территорий и зависимости от внешних игроков. Именно поэтому происходящее сегодня так болезненно воспринимается в Москве.

Потому что рушится не только старая карта Южного Кавказа. Рушится сама система влияния, в которой конфликты были инструментом управления регионом. Карабах перестал быть рычагом давления. Азербайджан восстановил территориальную целостность. Армения начала публично признавать тупиковость прежней модели. А Россия постепенно сталкивается с тем, что прежний механизм контроля больше не работает.

На этом фоне появление на российском федеральном канале карты с отдельно окрашенным «Нагорным Карабахом» выглядит уже не как случайный телевизионный эпизод, а как проявление глубокой политической и психологической неспособности части российского истеблишмента принять новую региональную реальность. Потому что Карабах был нужен им не только как территория. Карабах был нужен как инструмент. И именно этот инструмент Россия сегодня стремительно теряет. В заключении напомним, что это уже не первый случай подобной «картографической дипломатии».

Ранее похожие скандалы возникали вокруг цифровых карт, международных платформ и зарубежных СМИ. Потому что вопрос здесь не только в географии. Вопрос в политическом восприятии. Цвет на карте — это язык политики. И оранжевый цвет Карабаха в эфире федерального канала — это не дизайнерская случайность, а преднамеренная провокация для части армянского и азербайджанского общества, надежда на очередной конфликт в попытке навязать собственную значимость. Как плохая гайнана, которая стравливает невесток с сыновьями и друг другом, дабы утвердиться в собственном статусе.

Вот только Москва, как бы не старалась играть роль «матери народов», сегодня даже для собственных граждан все чаще предстает в образе злой мачехи. Поэтому вместо попыток раскрашивать чужие территории и реанимировать давно мертвые политические конструкции, Москве стоило бы наконец заняться собственными проблемами, которых внутри самой России сегодня накопилось куда больше, чем осталось влияния на Южном Кавказе.

И когда федеральный российский канал сознательно выделяет часть территории Азербайджана отдельным цветом и использует давно несуществующую политическую конструкцию «Нагорный Карабах», это означает лишь одно: Москва до сих пор не готова по-настоящему уважать территориальную целостность и государственный суверенитет Азербайджана.

Накануне, на сцене «Театра Искренности» состоялась премьера спектакля «Семь Белоснежек и один Гном» сценариста и режиссера Аждара Улдуз. Постановки, которая под вывеской знакомого сюжета на самом деле рассказывает совсем другую историю, которая при всей своей внешней легкости и даже игровой интонации, неожиданно уходит вглубь — туда, где уже не до шуток, хотя зрители смеются почти весь вечер.

Довольно быстро становится ясно: привычной сказки здесь не будет. Знакомый сюжет используется лишь как оболочка для совсем другой, более жесткой и взрослой истории. Вместо наивной Белоснежки на сцене сразу семь женщин, каждая из которых со своим опытом, своими иллюзиями и своим одиночеством. Вместо сказочного лесного пространства — больничная палата, где разворачивается не фантазия, а предельно узнаваемая реальность. И именно на этом переходе от сказки к современной жизни и держится вся драматургия спектакля.

Сюжет начинается с почти бытовой, даже случайной сцены: электрик элитного жилого комплекса получает удар током, меняя лампочку. Его доставляют в больницу, он в коме и в одноместной палате разворачивается все действие. Семь женщин, на первый взгляд обычные посетительницы, на деле — каждая из них связана с этим человеком куда теснее, чем принято говорить вслух.

Перед зрителем постепенно разворачивается сложная, почти мозаичная картина. Экзальтированная Ученая видит в Электрике-Гноме любовь всей своей жизни; Жена влиятельного банкира — способ справиться со скукой, ревностью и внутренней пустотой, в которой давно уже поселились соседки по ЖК - Психолог и Эскортница, «верные подруги» ее супруга. И если для последней Гном короткая передышка, почти физиологический отдых от «рабочих будней», то Психолог воспринимает его как незакрытый гештальт — случай, который так и не удалось довести до конца, ни профессионально, ни лично.

Есть и Успешная Бизнес-леди, женщина с биографией, уходящей в бурные 90-е, когда все только начиналось с челночных поездок и первых заработков. Для нее Гном почти шанс на новую, пусть и запоздалую, семейную историю. Государственный деятель смотрит на ситуацию еще прагматичнее: союз с «простым человеком» мог бы стать красивым политическим жестом, символом «единства с народом» и, разумеется, дополнительным пунктом в досье.

И Уборщица — персонаж, который сначала кажется фоновым, но в какой-то момент именно она собирает всех в одной палате и фактически берет ситуацию под контроль.

Через эту историю проходят вполне узнаваемые вещи: одиночество, подмена чувств привычками, иллюзии и расчет. Спектакль не морализирует и не объясняет, а показывает женские истории, оставляя зрителю право самому делать выводы.

«Пьеса была написана в прошлом году после того, как мы показали другой мой спектакль «Сниму вашу жену голой», который довольно феминистичный, тоже о взаимоотношениях мужчин и женщин. И после премьеры одна из моих подруг оценила его как «спектакль-сестра», потому что он довольно феминистичный, за женщин и про женщин. И предложила подумать над «спектаклем – братом», который показывает женские «косяки». Вот так родилась идея «Семи Белоснежек и одного Гнома», - рассказывает Vesti.az Аждар Улдуз.

На вопрос: насколько провокационно было представлять местному зрителю спектакль, как постановку «18+», режиссер и сценарист отвечает: «Спектакль изначально был анонсирован как «18+», и это пугало даже многих зрителей, потому что предполагалось, что он будет как минимум пошлым. Но после просмотра понятно, что в постановке нет никакой пошлости.

Когда мы говорим о взаимоотношениях мужчины и женщины, то в условиях этих взаимоотношений лежит, конечно же, «основной инстинкт». Тема довольно табуированная в нашем обществе, и именно поэтому, как правило, то, на что наложено табу, обычно вылезает в девиантной форме. Я же в своей пьесе попытался говорить об этом прямо, и получилось, что когда мы говорим об «основном инстинкте», то мы говорим прежде всего о людях, о человечности, об иллюзиях, о том, что мы способны додумать, когда нам это надо

Спектакль веселый, но через смех мы предлагаем зрителю подумать. Так же, как и в спектакле «Сниму вашу жену голой», данная пьеса нацелена на то, что о многих вещах нужно говорить прямо, многие вещи нужно проговаривать, и, возможно, тогда многие проблемы нам удастся если не решить, то хотя бы приблизиться к их решению. Если мы говорим о сверхзадаче, то у этого спектакля именно такая сверхзадача».

«Главная идея же в том, что театр — это все-таки не церковь и не школа. Театр предполагался изначально как развлечение, поэтому прежде всего мы стараемся людей развлечь. И уже через развлечение, если люди увидят в этом философию, то, как говорится, «красота в глазах смотрящего»», - резюмируем Аждар Улдуз.

Ну и в завершении хотелось бы отметить, что весь спектакль «Семь Белоснежек и один Гном» держится на узнаваемых ситуациях, с которыми можно столкнуться в любой точке мира, в любом элитном и, даже не очень, ЖК. Это история про город, про людей, про ту самую жизнь за закрытыми дверями, где у каждого своя версия правды и свои договоренности с самим собой. Набор, казалось бы, простых историй, в которых каждый узнает что-то свое, пусть и не всегда приятное. А за сценической легкостью и шутками проступают вещи куда более обыденные: одиночество, расчет, привычка подменять чувства удобными объяснениями.

«Семь Белоснежек и гном» — спектакль, который не пытается понравиться всем. Он местами неудобный, местами слишком честный. И, возможно, именно поэтому после финала в зале остается не только смех, но и та самая пауза, когда зритель еще не готов сразу встать и уйти.

Изменение климата перестало быть абстрактной темой международных форумов и окончательно превратилось в фактор повседневной реальности. Весна 2026 года наглядно показала, насколько уязвимыми остаются даже подготовленные государства перед лицом стихии. В марте–апреле сильнейшие осадки и резкие перепады температур привели к масштабным наводнениям в ряде регионов.

Так, в соседнем Дагестане проливные дожди вызвали подтопления населенных пунктов, разрушение дорог и перебои с электро- и водоснабжением, были зафиксированы человеческие жертвы. На юго-востоке Турции стихия затронула сразу несколько провинций: потоки воды смывали автомобили, затапливали жилые кварталы и сельскохозяйственные угодья, нанося серьезный экономический ущерб. Подобные явления фиксировались и в других странах региона, где инфраструктура оказалась не готова к столь резким климатическим нагрузкам.

Эксперты отмечают, что увеличение частоты экстремальных погодных явлений — от ливневых дождей до селевых потоков — становится устойчивой тенденцией, напрямую связанной с глобальными климатическими изменениями. Ущерб для государств измеряется не только миллиардами, потраченными на восстановление, но и социальными последствиями: потерей жилья, нарушением привычного уклада жизни, ростом уязвимости населения.

Эта волна, к сожалению, не обошла стороной и Азербайджан. В ряде регионов страны проливные дожди привели к селям и подтоплениям. Сложившаяся ситуация потребовала оперативной реакции на государственном уровне.

На фоне этих событий, накануне, 28 апреля, президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым было подписано распоряжение «О дополнительных мерах по борьбе с опасными и вредными последствиями селевых потоков и наводнений», направленное на оперативное реагирование и снижение рисков в будущем.

Документ стал продолжением уже начатой работы по ликвидации последствий стихии. Сильные дожди, обрушившиеся на страну в марте–апреле, вызвали селевые потоки, которые привели к серьезным разрушениям как в Баку, так и в ряде регионов. Пострадали жилые дома, дороги, мосты, линии электропередачи, был нанесен ущерб сельскому хозяйству.

Как отмечается, профильные государственные структуры оперативно включились в работу: проводилась откачка воды с подтопленных территорий, обеспечивался пропуск паводковых и селевых потоков, принимались меры по эвакуации населения и обеспечению его безопасности. Параллельно велись восстановительные и ремонтно-строительные работы.

Вместе с тем стало очевидно, что для полного устранения последствий и предотвращения подобных ситуаций в будущем необходимы дополнительные ресурсы. В связи с этим распоряжением главы государства из резервного Фонда Президента на 2026 год выделено более 85,8 млн манатов.

Средства распределены между ключевыми структурами: 8 876 210 манатов Министерству по чрезвычайным ситуациям; 1 437 315 манатов Исполнительной власти города Баку; 21 443 875 манатов Государственному агентству водных ресурсов; 39 103 600 манатов Государственному агентству автомобильных дорог;
15 008 260 манатов ОАО «Азеришыг».

Также Министерству финансов поручено обеспечить финансирование в полном объеме, а Кабинету Министров — решить вопросы, вытекающие из данного распоряжения.

Таким образом, речь идет не только о ликвидации последствий уже произошедших природных явлений, но и о системной работе государственных органов по снижению рисков и укреплению инфраструктурной устойчивости страны в условиях усиливающихся климатических вызовов.

Оперативное решение главы государства, предусматривающее выделение средств на ликвидацию последствий стихии, поддержку пострадавших граждан, восстановление инфраструктуры и снижение будущих рисков, является наглядным примером того, как государство реагирует на чрезвычайные ситуации — быстро, адресно и системно.

Здесь следует отметить, что помимо самого распоряжения, в утвержденном перечне работ отдельно предусмотрены и меры прямой поддержки граждан. Речь идет не только о восстановлении инфраструктуры, но и о конкретной помощи пострадавшим семьям.

Так, запланировано строительство новых индивидуальных жилых домов взамен полностью разрушенных, восстановление 61 дома в поселке Кешля, выплата компенсаций за утраченное имущество, а также оплата аренды жилья сроком на три месяца для жителей, оставшихся без крова.

Таким образом, государственная реакция носит комплексный характер: параллельно с восстановлением дорог, мостов, систем водо- и электроснабжения решаются и социальные вопросы, напрямую затрагивающие качество жизни людей. Это позволяет не просто устранить последствия стихии, а максимально быстро вернуть пострадавшие семьи к нормальной жизни.

Государство в очередной раз демонстрирует, что ни один человек не остается один на один с природной стихией. Более того, в отличие от ряда стран, где подобные процессы затягиваются на месяцы, в Азербайджане решения принимаются на высшем уровне в максимально сжатые сроки, что позволяет незамедлительно приступить к практическим работам.

Достаточно вспомнить соседний Дагестан, где паводки конца марта — начала апреля 2026 года стали одними из самых разрушительных за последние десятилетия. Стихия унесла жизни людей, были повреждены тысячи домов, эвакуированы более 11 тысяч человек, а в пунктах временного размещения, по данным СМИ, все еще оставаются сотни жителей. При этом помощь поступает чаще не от государства, а от волонтеров, частного бизнеса, простых граждан, которые собирают продукты, вещи, воду, медикаменты и до сих пор помогают пострадавшим с временным жильем.

Особенно показательно, что даже после объявления компенсаций значительная часть пострадавших продолжала ждать выплат. По данным «Кавказского узла», выплаты получили менее 3% заявителей. Кроме того, глава МЧС России Александр Куренков признавал, что действующих компенсаций за утраченное жилье недостаточно для полноценного восстановления домов.

Поэтому так важно, что предпринимаемые в Азербайджане меры носят не только реактивный, но и превентивный характер. Средства будут использованы для строительства подпорных стен, совершенствования дренажных систем, укрепления водоотводной инфраструктуры. Такой подход позволяет не просто ликвидировать последствия, но и формировать устойчивость к будущим климатическим рискам.

В условиях, когда экстремальные погодные явления становятся новой нормой, именно сочетание оперативных решений и долгосрочного планирования определяет способность государства защищать своих граждан и адаптироваться к меняющемуся миру.

Сегодня государство уделяет все больше внимания вопросам детства, проводятся реформы в сфере образования, в том числе продолжаются программы по развитию инклюзивного обучения, которое становится не просто социальной инициативой, а важной частью образовательной политики страны. Речь идет уже не только о доступе к знаниям, но и о создании среды, в которой каждый ребенок, независимо от своих особенностей, может получать качественное образование и поддержку.

Однако вместе с ростом внимания к этой сфере все отчетливее проявляются и системные проблемы. Одной из самых серьезных остается нехватка подготовленных специалистов и недостаточная готовность школ к работе с детьми, требующими индивидуального подхода.

Как отметил директор Государственного агентства по дошкольному и общему образованию Эшги Багиров на IV Международной научно-практической конференции «От инклюзивного образования к инклюзивному обществу: модель устойчивого и инклюзивного университета», проходящей на прошлой неделе в Бакинском славянском университете, ежегодно к инклюзивному обучению подключаются более 20 учебных заведений. Сегодня им охвачено свыше 400 учеников, а уже с сентября ожидается рост до более чем 500.

При этом, по его словам, реальные потребности значительно выше: число детей, нуждающихся в таких услугах, исчисляется тысячами.

Именно здесь становится очевидно, что школа сталкивается с задачей, к которой она пока не до конца готова. Учителя оказываются в условиях, где привычные методы не работают, а универсальных решений не существует. Особенно остро это проявляется в работе с детьми с СДВГ — синдромом дефицита внимания и гиперактивности, который в мировой практике давно рассматривается как нейробиологическая особенность, а не «проблема воспитания».

В Азербайджане же тема СДВГ по-прежнему окружена противоречиями. С одной стороны, растущая диагностика, с другой — недостаток понимания и поддержки. Родители часто остаются один на один с ситуацией, балансируя между советами «перерастет» и попытками жесткого контроля, которые лишь усугубляют проблему.

На этом фоне особенно важен взгляд специалистов, которые работают с такими семьями системно. Собеседник Vesti.az Альберт Фейгельсон — поведенческий аналитик, психолог, преподаватель, FACT-терапевт, живущий и работающий в Израиле. Отец троих сыновей, автор книг и образовательных программ, он работает с семьями, где растут дети с СДВГ, РАС и ОВР, а также участвует в высокотехнологичных проектах в области диагностики и коррекции этих состояний, в том числе в рамках проекта ADHD Israel.

В последние годы наш визави регулярно приезжает в Азербайджан по приглашению учебных заведений, родителей детей с особенностями развития и обучающих центров.  Проводит тренинги, семинары и программы для специалистов и родителей, делясь современными подходами к работе с детьми с СДВГ и другими поведенческими особенностями. Его практический опыт и методики востребованы в профессиональной среде, где ощущается нехватка системных знаний и инструментов работы с такими детьми.

***

 «Я работаю с людьми и центрами, обучаю родителей. Моя основная специализация — выстраивание системы взаимодействия с семьей, чтобы ей было легче справляться с воспитанием особенных детей.

В любой работе, особенно когда речь идет о сложных поведенческих особенностях, первым этапом должна быть подготовка. Как специалист я создаю платформу, на которой затем строится вся дальнейшая работа с ребенком.

И начинать нужно не с ребенка, а с родителей. Я курирую специалистов, но в первую очередь занимаюсь подготовкой семьи к жизни с таким ребенком. Это моя ключевая зона ответственности. Поэтому я так много говорю о ресурсности родителей, их состоянии и срывах. Невозможно научить человека никогда не злиться — это нереально. Но можно научить сдерживаться. А если не получилось — правильно извиниться перед ребенком и восстановить контакт. Это тоже система, и этому необходимо учить.

В ближайшее время я планирую выложить доклад на азербайджанском канале — он посвящен родительской вовлеченности: как понять, насколько родители готовы включаться в процесс, почему возникает сопротивление и в каких случаях риск срывов особенно высок.

Это важно учитывать, потому что родитель — не бесконечный ресурс», — рассказывает Альберт Фейгельсон.

Тут стоит отметить, что подход нашего собеседника изначально разрушает привычную для многих родителей логику поиска вины. Специалист убежден: ребенок — не «чистый лист», на котором можно написать любую историю. Он приходит в мир уже с заданной «архитектурой» — генетической, нейробиологической, поведенческой. И задача взрослого — не переписать этот текст, а научиться его читать.

По его словам, поведение — это не просто реакция на воспитание, а биологический сигнал. Способ, которым ребенок сообщает, как он справляется с окружающим миром. Когда это понимание приходит, меняется сам подход: исчезает парализующий вопрос «что я сделал не так?» и появляется другой — «как это устроено и как я могу помочь?».

Фейгельсон предлагает пересмотреть роль родителя. Это не надзиратель и не контролер, а навигатор — человек, который не ломает природу ребенка, а создает условия, в которых она может раскрыться. Как садовник не превращает розу в дуб, а помогает ей расти в своей форме.

Особенно ярко это проявляется в семьях, где растут дети с СДВГ. Там, где привычные методы перестают работать, возникает ощущение хаоса и собственной несостоятельности. Но, как подчеркивает специалист, проблема не в родителе, а в несоответствии инструментов той реальности, с которой он столкнулся.

— Где, в таком случае, по-вашему, проходит грань между воспитанием и насилием?

— Для начала нужно понять, что мы вообще называем насилием. Например, игнорирование ребенка уже может рассматриваться как психологическое давление.

Но на практике все сложнее. Я, как специалист по поведенческому анализу, иногда рекомендую родителям не реагировать на поведение ребенка, но при этом оставаться рядом. Ни в коем случае нельзя изолировать его или оставлять одного.

Например, во время вспышки агрессии или истерики объяснять что-либо бессмысленно — ребенок просто не услышит. В этот момент привычные педагогические подходы не работают.

Физическое воздействие я не допускаю. Но при этом честно говорю: родитель — не робот. Он может сорваться. У меня есть отдельная статья на эту тему — что делать в такой ситуации. Это система: как признать ошибку и восстановить контакт с ребенком. Я этому учу.

— То есть вы допускаете, что родитель может ошибаться?

— Конечно. Родители — живые люди. Я сам вырос в обычной семье, у меня есть дети, которые тоже могут вывести из равновесия. Это реальность.

Есть понятие «ресурс родителя» — и это ключевая вещь. Мама, которая одна тянет ребенка, без помощи и поддержки, находится на пределе. И если она срывается — это только ее вина? Или результат отсутствия системной помощи?

Проблема в том, что сегодня родитель часто остается единственным инструментом, тогда как помощь должны оказывать специалисты, которые могут такого ребенка вести. В том числе, его родителей, школу, воспитателей.

 Все это в Азербайджане сегодня есть, но в очень ограниченном, точечном формате. Таких специалистов у вас все-таки недостаточно.

Я приезжаю в Баку раз в четыре месяца. Работаю в том числе с родителями, запускаю программу, после которой специалисты на месте продолжают сопровождение. Но в школы я по-прежнему хожу сам: разговариваю с директорами, объясняю, как выстраивать работу с детьми с СДВГ.

- В Баку сегодня не так мало Центров, которые акцентированы именно на детишек с аутичным сектором развития…

— Не спорю, но они чаще частные и посмотрите на стоимость их услуг. Опять же, я понимаю, что если они снизят цены, то не выживут сами, или снизят качество специалистов. Когда я приезжаю к вам, то веду минимум 20 семей. И всегда беру несколько семей бесплатно потому что понимаю: люди просто не смогут оплатить даже базовую помощь.

— Известно, что система работы с такими детьми хорошо налажена в Израиле…

— И не только. В качестве модели могу привести Норвегию или Финляндию, в которых родитель получает колоссальную поддержку: специалисты, сопровождение, помощь, выстроенная система.

Сегодня у меня есть готовые пилотные проекты по внедрению подобной системы в вашей стране, и я намерен их представить на государственном уровне. Хотелось бы начать со школ, обучить учителей работе с особенными детишками, создать внутреннюю поддержку для них и родителей.

***

СДВГ давно перестал быть редким или «модным» диагнозом. По разным международным оценкам, признаки синдрома дефицита внимания и гиперактивности встречаются примерно у 5–8% детей и подростков в мире; в США, например, диагноз СДВГ когда-либо получали около 7 млн детей в возрасте от 3 до 17 лет.

Для Азербайджана эта тема тоже становится все более заметной. Не потому, что таких детей «вдруг стало больше», а потому, что о них начали чаще говорить, их особенности стали чаще распознавать, а родители активнее искать помощь. Но между осознанием проблемы и работающей системой поддержки все еще остается дистанция: не хватает подготовленных специалистов, школьных инструментов, сопровождения семей и понятных маршрутов после диагностики.

Уже сегодня видно, как к инклюзивному образованию постепенно формируется более осознанный подход — через практику, опыт и живую работу с семьями. Появляются специалисты, усиливается внимание к подготовке педагогов, растет вовлеченность самих родителей. И пусть многое пока держится на отдельных инициативах, именно они со временем формируют основу для более устойчивой системы.

В этом процессе, как показывает практика, важна не только стратегия, но и готовность слышать — специалистов, семьи и самих детей. Именно из этого диалога постепенно складывается среда, в которой поддержка перестает быть исключением и становится нормой.

О том, что 26 апреля 1986 года произошла катастрофа, масштабы которой окажутся беспрецедентными для мировой атомной энергетики, советские граждане узнали не сразу. Информация просачивалась с задержкой, дозированно, и зачастую, уже после того, как радиоактивное облако пересекло границы и было зафиксировано в Европе. 

В ту ночь на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС проводился эксперимент, который должен был подтвердить безопасность работы реактора в нестандартных условиях. Но вместо контролируемого теста произошла цепочка ошибок, наложившаяся на конструктивные особенности реактора РБМК. В результате, резкий скачок мощности, разрушение активной зоны и два взрыва, разорвавшие реактор. В небо выбросило огромное количество радиоактивных веществ.

Первые часы после аварии прошли в условиях почти полного непонимания происходящего. Пожарные, прибывшие на место, не знали, с чем имеют дело. Они тушили пламя, не имея элементарной защиты от радиации. Многие из них позже стали первыми жертвами лучевой болезни.

Официальные данные фиксируют: непосредственно при взрыве погибли два человека, еще 31 — в течение ближайших недель от острой лучевой болезни. Но этим трагедия не ограничилась. В ликвидации последствий участвовали около 600 тысяч человек: от военных до инженеров и добровольцев. Для многих из них участие в этих работах стало приговором.

Радиоактивное загрязнение затронуло колоссальные территории. По разным оценкам, воздействию подверглись около 8,4 миллиона человек в Украине, Беларуси и России. Были эвакуированы сотни тысяч жителей, однако миллионы продолжили жить в условиях длительного радиационного воздействия.

При этом масштаб катастрофы долгое время оставался недосказанным. Первые официальные сообщения появились лишь спустя несколько дней, а полная картина стала проясняться значительно позже. До этого момента люди жили обычной жизнью: выходили на улицы, участвовали в демонстрациях, не зная, что уже находятся под воздействием опасных радионуклидов.

Чернобыль стал не только катастрофой, но и водоразделом. После него изменилось отношение к атомной энергетике, к вопросам безопасности, к цене человеческой ошибки. И даже спустя 40 лет эта история остается незавершенной — не только в научном, но и в человеческом измерении.

А за сухими цифрами и архивными сводкамиживые свидетельства тех, кто оказался рядом с крупнейшей катастрофой мирного атома, даже не осознавая этого.

Vesti.az побеседовали с заслуженным летчиком Азербайджана Таиром Агагулиевым — пилотом с 40-летним стажем и налетом более 20 тысяч часов, который в апреле 1986 года оказался в эпицентре событий, связанных с Чернобыльской аварией. 

«Человек может забыть какую-то мелочь и это в дальнейшем приведет к трагическим последствиям. Поэтому у пилотов все построено на контрольных картах проверок. Штурман читает, остальные подтверждают: командир, второй пилот, бортинженер, включенный бортовой магнитофон… В авиации точность и дисциплина – это вопрос жизни и смерти. Но в ту ночь, 26 апреля, трагедия произошла не в воздухе…», - рассказывает летчик.

Таир Агагулиев вспоминает, что это был обычный плановый полет в Германию с дозаправкой в Борисполе, куда на срочную службу в армию отправляли новобранцев. Оттуда бакинский борт забирал уже отслуживших ребят и напрямую направлялся в Баку.   

«Мы как раз были в Борисполе. 25 апреля прилетели, ночевали в гостинице. Я тогда только начинал летать на Ту-154, был вторым пилотом. Лежим, спим. И вдруг, где-то в час ночи,командир падает с кровати. Просто падает. Никакого землетрясения, ничего. До сих пор не могу объяснить, что это было. Позже станет известно: примерно в это же время на Чернобыльской АЭС произошел взрыв.

Утром мы ничего не знали. Вообще ничего. Поехали в город, как обычно. Тогда ведь за границей нам давали копейки. Мы покупали сигареты, водку, обменивали на вещи в гарнизонных магазинах. У меня как раз сын родился, хотелось что-то привезти, а в Германии были очень красивые детские вещи. О катастрофе вообще не говорили. В автобусе, уже на обратной дороге в аэропорт, кто-то сказал, что был взрыв.Буквально пару фраз и вдруг водитель берет микрофон: «Прекратите разговоры, никаких взрывов не было». Жестко, без объяснений. Но мы уже чувствовали — что-то произошло», — вспоминает Агагулиев.

Вокруг аэропорта все было оцеплено, стоялисолдаты с автоматами. Пропускали только тех, у кого билеты. Машины, автобусы, провожатых разворачивали. Бакинский экипаж показал удостоверения и их пустили, но велели отправляться сразу в аэропортовскую гостиницу и ждать там вылета. До аэропорта летчикам пришлось идти пешком шесть-семь километров. Вокруг стояла техника, было много военных и становилось понятно, что произошло нечто действительно серьезное.

«В гостинице последовали первые негласные инструкции: окна не открывать; воду из-под крана не пить; сидеть и ждать. Сказали под большим секретом, что «чрезвычайное происшествие на атомной станции». Но что именно, никто толком не объяснял. Из окон гостиницы было видно, что прилеты рейсов продолжаются…

Мы тоже вылетели в Германию, как и было запланировано. И там уже наши военные начали расспрашивать нас: что случилось? Информация просачивалась, как ни скрывай»,- продолжает Таир-муаллим.

Обратный рейс стал для летчика одним из самых тяжелых воспоминаний:

«Мы забрали в Германии 170 демобилизованных солдат. Ребята отслужили два года, радостные, едут домой… И вдруг — приказ садиться в Борисполе. Без объяснений. Просто приказ, а они не обсуждаются. Посадили. Всех выгрузили. И прямо с аэродрома погрузили в военные машины и отправили на ликвидацию. …Я до сих пор думаю о них. Что с ними стало? Наверняка многие получили облучение… Это же такая вещь — ее не видно, не чувствуешь, а последствия страшные».

«Следующий рейс оказался для нас еще тяжелее. Нам дали самолет, уже загруженный. Кого повезем – не сказали. Захожу в салон, а там дети. Около 300 человек. По двое в кресле, пристегнуты. Маленькие, лет по 10–12. Тишина такая, что страшно. У каждого сумка с именем, фамилией, годом рождения. Их эвакуировали.

Дети летели в Баку. Их сразу распределили по лагерям. Они должны были месяц пробыть в Азербайджане, но остались на все лето. Мы тогда вообще не понимали, что происходит. А они, эти притихшие ребятки, уже знали: их вывозят из зоны», - рассказывает наш собеседник.

По словам Таира Агагулиева, по возвращении экипаж проверяли на радиацию. В Баку их теперьвстречали с приборами. Проверяли каждого, самолет тоже. 

«Нам повезло — мы не получили дозу. Но я до сих пор думаю: а дети? А те солдаты?

Часто вспоминаю и другой эпизод, уже рассказанный коллегами. В Москву доставляли тяжело облученных людей. Самолет Ил-62. Пассажиры — в пижамах, многих на носилках. И когда прилетели в Москву, в больницу отправили не только их, но и весь экипаж. Они сами получили облучение», - говорит летчик.

Сегодня, спустя 40 лет, многое стало известно. Но для тех, кто оказался внутри тех событий, многое так и осталось недосказанным.

«Нам тогда сказали: зона будет закрыта 30 лет, — говорит Агагулиев. — Прошло уже 40, а она до сих пор не вернулась к жизни. Это о многом говорит.

Сейчас люди пугают друг друга ядерным оружием. Но они не понимают, что это такое. Одна такая катастрофа — и последствия на десятилетия. А при чем тут обычные люди? Почему они должны за это платить?», - резюмирует свой рассказ Таир-муаллим.

***

Трагедия превратила Чернобыль одновременно и в запретную территорию, и в почти мифологическое пространство, к которому сегодня тянутся режиссеры, писатели и исследователи. 

В руинах Припяти — слишком много символов: артефактов, застывших во времени, и следов распада, которые работают сильнее любой метафоры. Здесь вспоминают библейскую Полынь и видят тот самый невидимый рок, знакомый по античным трагедиям.

Здесь же, один из самых мощных символических взрывов конца XX века, произошедший буквально накануне крушения системы, которую тогда считали вечной. Чернобыль стал и предупреждением о разрыве между технологическим прогрессом и человеческой ответственностью, и иллюстрацией кризиса управляемости государства. Это был своего рода ядерный синтез новой реальности и одновременный распад старой. 

И еще тысячи частных историй, в которых каждая жизнь обретала абсолютную ценность, но на фоне радиации оказывалась пугающе уязвимой...

С 13 по 18 апреля в Вашингтоне проходили весенние встречи Международного Валютного Фонда и Всемирного банка, по итогам которых стало окончательно ясно: мир входит не просто в фазу роста цен, а в гораздо более глубокий и системный кризис.

«Полномасштабные последствия еще впереди, а нынешний рост цен на энергию — лишь вершина айсберга», — заявил министр финансов Катара Али бин Ахмед Аль Кувари, предупреждая о надвигающемся шоке для мировой экономики.

По его словам, уже в ближайшие месяцы кризис может перейти из ценовой плоскости в фазу физической нехватки энергоресурсов и ключевого сырья.

«Мир столкнется с проблемой доступности энергии, когда даже страны, способные платить больше, не смогут обеспечить поставки», — подчеркнул он.

Эти заявления прозвучали на фоне стремительно нарастающей неопределенности вокруг Ормузского пролива, ключевой артерии мировой торговли, через которую проходит около пятой части глобальных поставок энергоносителей.

Формально ситуация остается под контролем: с начала апреля действует временное перемирие между США и Ираном. Однако его срок ограничен. Соглашение рассчитано на две недели и истекает 22 апреля. И именно эта дата сегодня становится точкой максимального напряжения.

Парадокс нынешней ситуации в том, что пролив вроде бы не закрыт, но и полностью функционирующим его назвать нельзя. Отдельные суда продолжают движение, однако поток резко сократился. Причина не только военные риски, но и страховые ограничения, рост стоимости фрахта и постоянная угроза эскалации.

Фактически Ормуз уже работает в режиме «ограниченного доступа».

И это, как ни парадоксально, самое тревожное состояние. Потому что мировой рынок способен адаптироваться либо к стабильной работе маршрута, либо к его полному закрытию. Но именно состояние неопределенности, когда движение есть, но под вопросом, разрушает цепочки поставок быстрее всего.

На этом фоне даже незначительные инциденты приобретают стратегическое значение. Любое задержание судна, любой военный эпизод или очередное политическое заявление мгновенно отражаются на рынках и усиливают ощущение, что перемирие держится на крайне шаткой основе.

Если договоренности не будут продлены, ситуация может перейти в фазу открытой эскалации с куда более жесткими ограничениями судоходства. Но даже если перемирие формально сохранится, уже очевидно: нынешний уровень нестабильности сам по себе запускает последствия, которые выходят далеко за рамки энергетики, так как Ормуз сегодня это не только про нефть, но и про дизель, логистику, удобрения и, в конечном счете, про продовольствие. И именно здесь, за пределами биржевых котировок, начинает формироваться следующий этап кризиса — куда более болезненный и ощутимый для обычного потребителя.

Через Ормузский пролив проходит значительная часть мировых поставок удобрений, включая до половины экспорта карбамида — ключевого азотного удобрения, без которого невозможно современное сельское хозяйство. Любая угроза закрытия маршрута мгновенно отражается на ценах. По данным отраслевых источников, стоимость мочевины уже выросла примерно на 130 долларов, достигнув порядка 650 долларов за тонну, параллельно дорожает и аммиак. Это напрямую бьет по аграрному сектору: фермеры вынуждены сокращать объемы внесения удобрений, что снижает урожайность.

На фоне того, что именно весна является основным периодом внесения минеральных удобрений под посевную кампанию, любые сбои поставок в этот момент приобретают критическое значение. В результате цепочка становится очевидной: Ормуз — удобрения — урожай — цены на продукты. И если логистика продолжит давать сбои, это неизбежно приведет не только к удорожанию продовольствия, но и к углублению глобальной продовольственной нестабильности.

Международные институты прямо предупреждают: затяжные перебои в Ормузе способны подтолкнуть мировую экономику к рецессии, усилить инфляцию и резко ужесточить финансовые условия . Но куда важнее то, что этот кризис развивается неравномерно — он сильнее всего бьет по тем, кто и без того находится в зоне риска.

Особенно уязвимы страны Персидского залива. По данным Financial Times, государства региона импортируют до 90% продовольствия, а около 70% этих поставок проходят именно через Ормуз . Это означает, что любой сбой здесь — прямая угроза физической доступности еды. И эта угроза уже заставляет правительства действовать. Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар, Бахрейн и Оман экстренно прорабатывают альтернативные маршруты: через Красное море, авиацию и сухопутные коридоры . Но проблема в том, что такие решения дороже, медленнее и не способны полностью компенсировать морские поставки.

Тем временем удобрения продолжают дорожать, что становится ключевым фактором следующей волны кризиса. Не стоит забывать, что сейчас разгар весенней посевной кампании в Европе и других регионах. Аграрии оказываются перед выбором: либо платить в разы больше, либо сокращать объемы внесения удобрений. И многие выбирают второе.

По данным Американской федерации фермерских бюро, 70% фермеров в США уже заявили, что цены стали для них неподъемными, а каждый одиннадцатый вовсе отказался от закупки азота в этом сезоне . Это означает, что последствия сегодняшнего кризиса начнут проявляться не сейчас, а через полгода — во время сбора урожая. Если фермер не внес азот весной, он не сможет компенсировать это осенью. Урожай просто будет ниже. Это не кризис «сегодня на полке», это кризис «завтра на складе».

При этом разные культуры реагируют на этот фактор по-разному. Пшеница — одна из самых уязвимых. Она требует значительных объемов азота, а значит, сильнее всего зависит от цен на удобрения. Уже сейчас цены на нее выросли примерно на 11% в годовом выражении и продолжают расти . При сохранении нынешней динамики аналитики ожидают снижения урожайности на 5–8% в 2027 году.

Кукуруза зависит от азота еще сильнее. В США на этом фоне уже наблюдается сдвиг посевных площадей в сторону сои — культуры, которая способна фиксировать атмосферный азот и требует меньше удобрений . Но у этого решения есть обратная сторона: кукуруза — основа кормовой базы животноводства. Ее дефицит автоматически приведет к росту цен на мясо, молоко и яйца.

Пальмовое масло, один из самых массовых продуктов в мире, уже подорожало примерно на 13%. Причина — зависимость плантационной логистики от дизеля. Когда дорожает топливо, дорожает и конечный продукт.

Рис, казалось бы, менее зависим от Ормуза, поскольку основные потоки идут из Азии. Но и здесь возникает риск. В Бангладеш, например, идет сезон «боро» — зимнего риса, требующего интенсивного орошения и удобрений. Любая задержка поставок карбамида означает потерю урожая уже через несколько месяцев.

Именно так энергетический кризис постепенно превращается в продовольственный. Причем масштаб этого процесса уже оценивается на глобальном уровне. Всемирная продовольственная программа ООН предупреждает: если конфликт в регионе затянется до середины 2026 года и цены на нефть останутся выше 100 долларов за баррель, дополнительно 45 миллионов человек могут оказаться на грани голода. Общее число людей в зоне продовольственного риска может достичь 363 миллионов — уровня, сопоставимого с кризисом 2022 года.

Но если тогда рынок реагировал мгновенно — из-за блокировки поставок зерна, то нынешний кризис развивается медленнее, но глубже. Он бьет через удобрения, через один сельскохозяйственный цикл, а значит его последствия растянуты во времени и могут оказаться более устойчивыми.

Аналитики RaboResearch прямо говорят: даже при немедленном завершении конфликта рынок удобрений не восстановится раньше 2027 года . В Goldman Sachs добавляют, что свободные мощности по производству удобрений в мире ограничены, и быстро нарастить их невозможно. Это означает, что кризис уже заложен в будущее.

Если ситуация стабилизируется в ближайшие месяцы, потери урожайности будут относительно умеренными — 2–4% по кукурузе и 1–3% по пшенице. Но если конфликт затянется на полгода или год, снижение может достигнуть 8–15% по кукурузе и до 8% по пшенице. И тогда вопрос продовольственной безопасности перестанет быть абстрактным. Он станет реальностью, прежде всего для стран Африки, Ближнего Востока и Южной Азии, где зависимость от импорта продуктов и удобрений максимальна.

Для России картина действительно складывается противоречивая. С одной стороны, именно она в такой ситуации выглядит одним из немногих крупных игроков, способных извлечь из кризиса заметную выгоду. По данным USDA, Россия остается крупнейшим мировым экспортером пшеницы, а в зерновом обзоре американского ведомства прямо названа top global exporter. Параллельно страна сохраняет позиции одного из ключевых поставщиков удобрений. Reuters со ссылкой на Российскую ассоциацию производителей удобрений указывал, что на Россию приходится около 20% мировой торговли удобрениями, а отрасль рассчитывает нарастить эту долю еще сильнее. И главное — российская экспортная инфраструктура не зависит от Ормуза напрямую, а значит, Москва получает конкурентное преимущество уже в силу самой географии.

Так, в марте экспорт российской пшеницы, по оценкам отраслевых аналитиков, вырос до 4,6 млн тонн, то есть более чем вдвое по сравнению с тем же месяцем прошлого года. На этом фоне правительство 10 апреля одобрило дополнительную экспортную квоту на 5 млн тонн зерновых — пшеницы, ячменя и кукурузы. Иными словами, российские власти фактически признали: внешний спрос растет, и страна намерена воспользоваться этим окном возможностей.

Однако было бы слишком просто объявить Россию безусловным бенефициаром кризиса. Во-первых, санкции никуда не делись. Ограничения на судоходство, страхование, расчеты и доступ к западной инфраструктуре продолжают давить на экспортные операции. Reuters еще в начале 2025 года писал, что санкции против судов и внешние ограничения уже создавали проблемы российскому зерновому экспорту. Во-вторых, даже на рынке удобрений Москва сталкивается с собственными ограничителями: часть азотных мощностей оказалась затронута ударами и сбоями, а российские производители уже признают, что война и логистические нарушения бьют по отрасли. Удары по объектам в России вывели из строя около 5% производственных мощностей по удобрениям, а сама отрасль испытывает влияние и экспортных ограничений, и перебоев, связанных с Ормузом.

Кроме того, у России нет того резерва свободных мощностей, который позволил бы одномоментно закрыть мировой дефицит. Даже если спрос на ее удобрения и зерно будет расти, быстро увеличить поставки будет непросто. Скорее Россия получает стратегический шанс укрепить свои позиции на рынках Африки, Ближнего Востока и части Азии, но реализовать этот шанс в полном объеме ей мешают и санкционное давление, и собственные производственные и логистические ограничения. В этом смысле кризис открывает перед ней возможности, но не снимает системных барьеров.

Для Азербайджана последствия выглядят уже иначе: не как экспортное окно возможностей, а как тест на устойчивость внутреннего рынка и логистики. Страна заметно расширяет транзитную и торговую роль, но при этом сама остается чувствительной к глобальному удорожанию удобрений и продовольствия. По данным UN Comtrade через Trading Economics, импорт удобрений в Азербайджан в 2025 году составил 87,58 млн долларов. Только в начале 2026 года Азербайджан импортировал 29 тыс. тонн удобрений на 19,6 млн долларов, то есть зависимость от внешних поставок для аграрного сектора остается ощутимой. На этом фоне любое новое удорожание карбамида, аммиака и логистики неизбежно будет отражаться на себестоимости сельхозпродукции внутри страны.

Причем тревожный фон уже сформирован. Совместное заявление МВФ, Всемирного банка и Всемирной продовольственной программы от 8 апреля прямо предупредило, что резкий рост цен на нефть, газ и удобрения вместе с транспортными узкими местами неизбежно приведет к росту цен на продукты и усилению продовольственной незащищенности. Для Азербайджана это означает прежде всего импортируемое ценовое давление: даже при относительно стабильной собственной инфраструктуре внутренний рынок будет получать инфляционные импульсы извне: через стоимость топлива, агрохимии, кормов и логистики.

Отдельная история - Южный Кавказ в целом. Здесь кризис ударяет неравномерно, но региональная уязвимость очевидна. Армения уже в буквальном смысле зависит от новых транзитных маршрутов поставок через Азербайджан и Грузию: по данным армянской таможни, с ноября 2025 года из России и Казахстана через Азербайджан по железной дороге были ввезены 24 865 тонн пшеницы, 1 362 тонны удобрений и 68 тонн гречки, а из Азербайджана в Армению через Грузию поступило 9 337 тонн топлива на 7,2 млн долларов. Эти цифры показывают, насколько чувствительной может быть вся региональная система снабжения к сбоям в энергорынках и перевозках. Если дорожают дизель и удобрения, это бьет не только по ценам, но и по самой конфигурации поставок в регионе.

Грузия, в свою очередь, сталкивается с другим типом риска. Формально она выигрывает от расширения транзитной роли и роста аграрного экспорта, который в первом квартале 2026 года увеличился на 15%, но одновременно испытывает ценовое давление на внутреннем продовольственном рынке. В марте цены на продукты и безалкогольные напитки по гармонизированному индексу в Грузии выросли еще на 0,8%. Для аграрной страны это означает, что выгоды экспорта могут все сильнее перекрываться ростом издержек на топливо, удобрения и переработку.

А эксперт АБР Джордж Луарсабишвили на этом фоне прямо заявил, что странам Южного Кавказа необходимо наращивать собственное производство продовольствия, поскольку рост цен на удобрения неизбежно подтолкнет вверх и стоимость еды в регионе.

Таким образом, для Азербайджана и всего Южного Кавказа Ормузский кризис — это не отвлеченная история о чужих танкерах и дальних маршрутах. Это вопрос цен на еду, стоимости посевной, устойчивости импорта удобрений, надежности топлива и общей логистической архитектуры региона.

Азербайджан здесь выглядит устойчивее соседей благодаря собственной энергетике, транзитным возможностям и большей маневренности. Но даже для него этот кризис означает рост внешнего инфляционного давления и необходимость гораздо внимательнее относиться к резервам, внутреннему агропроизводству и продовольственной безопасности. А для Южного Кавказа в целом урок еще жестче: в эпоху больших геополитических сбоев выигрывает не тот, кто просто ближе к маршрутам, а тот, кто умеет заранее строить запас прочности.

Интернет, который когда-то задумывался как открытая и свободная глобальная сеть, сегодня все чаще становится объектом ограничений, контроля и политических решений. На этом фоне особенно символично, что именно апрель объединяет сразу несколько дат, связанных с историей интернета, технологиями и будущим глобальной сети.

Так, 4 апреля во многих странах, включая Азербайджан, отмечали Международный день интернета. Прежде всего, данная дата по традиции является поводом лишний раз вспомнить, как сеть из узкоспециализированного инструмента ученых превратилась в основу повседневной жизни миллиардов людей на планете.

А буквально уже на следующей недели, 23 апреля, International Girls in ICT Day, инициированный Международным союзом электросвязи. Это дата про будущее цифрового мира, про технологии, образование, искусственный интеллект и участие новых поколений в формировании глобальной сети.

И, наконец, 30 апреля — одна из ключевых дат в истории человечества, о которой вспоминают реже, чем следовало бы. В этот день в 1993 году CERN сделал программное обеспечение Всемирной паутины общедоступным, фактически открыв интернет миру. Без этого решения не было бы ни современных сайтов, ни соцсетей, ни той самой «глобальной деревни», о которой так любили говорить в начале 2000-х.

Казалось бы, идеальный месяц, чтобы говорить о свободе, развитии и безграничных возможностях сети. Но реальность 2026 года звучит куда менее оптимистично. Пока мир вспоминает, как интернет становился открытым, сам интернет стремительно закрывается. Причем процесс этот идет не где-то в одном регионе — он становится глобальной тенденцией. По данным международных организаций, за последний год в мире зафиксированы сотни случаев отключения интернета. В одних странах его полностью выключают во время протестов, в других — ограничивают перед выборами, в третьих — объясняют «вопросами безопасности». Но суть везде одна: сеть перестает быть нейтральной средой и все чаще превращается в инструмент управления.

И если еще десять лет назад интернет воспринимался как пространство, которое невозможно «закрыть» полностью. Сегодня практика показывает обратное: его можно ограничить, замедлить, фрагментировать или просто выключить.

На этом фоне особенно остро встают вопросы: что вообще происходит с мировой сетью? Почему правительства по всему миру, начиная от авторитарных и до вполне демократических начинают рассматривать его как инструмент контроля? И куда в итоге движется цифровой мир — к свободе или к новой форме границ?

Россия: хроника цифрового сжатия

В последние годы ограничения в российском сегменте интернета начинают напрямую затрагивать и Азербайджан — прежде всего из-за тесных гуманитарных и экономических связей между странами. Любые сбои или блокировки отражаются на повседневной коммуникации, усложняют ведение бизнеса, влияют на платежные операции, логистику и цифровые сервисы, которыми активно пользуются граждане по обе стороны границы. В 2026 году регулирование интернет-пространства в России заметно усилилось, смещая акцент с открытой среды на более контролируемую модель доступа.

Нормативная база для этого была закреплена еще осенью 2025 года, когда правительство утвердило правила централизованного управления сетью связи, вступившие в силу с 1 марта 2026 года. В дальнейшем последовали практические меры: блокировка ряда зарубежных сервисов, включая WhatsApp, ограничения в работе Telegram, а также периодические отключения мобильного интернета в отдельных регионах. Эти шаги сопровождались продвижением альтернативных решений и усилением контроля за использованием VPN-сервисов, число которых под ограничениями постоянно растет.

На этом фоне, а в последнее время  -  все активнее, в России формируется и внутренняя дискуссия о допустимых границах цифрового регулирования. В частности, в апреле 2026 года в Госдуму был внесен законопроект о «государственных гарантиях цифровых прав граждан», предусматривающий ограничения на внесудебные блокировки и расширение прав пользователей. Несмотря на неопределенность его перспектив, сам факт появления подобных инициатив отражает растущее внимание к последствиям текущей политики, которая затрагивает не только сферу безопасности, но и экономическую и социальную устойчивость.

От Турции до Ирана: сеть в режиме ограничений

Если в случае с Россией речь идет о системном перекраивании самой сети под контроль государства, то в мире складывается более сложная картина: где-то интернет режут на время, где-то под протесты, а где-то уже идут к полноценной цифровой изоляции.

Так, Турция постепенно ужесточает контроль, но делает это не через тотальный разрыв связи. Здесь редко выключают интернет полностью, чаще его делают неудобным, нестабильным и зависимым от политической ситуации.

В последние годы страна регулярно прибегает к точечным блокировкам и замедлениям. Во время политических кризисов и протестов доступ к соцсетям — от X до YouTube, WhatsApp и Telegram — может исчезать на часы или сутки. В одном из таких случаев в 2025 году социальные сети оказались недоступны почти на сутки, а пользователи массово ушли в VPN.

Но куда важнее другое: ограничения становятся системными. В 2026 году Анкара обсуждает новые законы: от обязательной верификации возраста в соцсетях до возможных запретов для подростков и усиления фильтрации контента. Параллельно растет давление и на сами платформы: их обязывают открывать представительства в стране, быстро удалять «нежелательный» контент и передавать данные пользователей. За несоблюдение — штрафы, снижение скорости или блокировка.

Отдельная линия — борьба с обходом ограничений. В Турции блокируют VPN-сервисы и одновременно стимулируют ситуацию, при которой люди все равно вынуждены ими пользоваться. В периоды кризисов спрос на VPN в стране взлетает в разы, иногда на тысячи процентов. В итоге турецкая модель не про отключение интернета полностью, но про «держать его на поводке». Он работает, но в любой момент может замедлиться, исчезнуть или стать фильтрованным.

Если говорить об Иране, то в современных реалиях войны интернет в стране не ограничивают, его просто отключают.

С января 2026 года страна переживает один из самых масштабных цифровых блэкаутов в современной истории. В разгар протестов власти практически полностью отрезали страну от глобальной сети: миллионы людей оказались без доступа к внешнему миру. Позже ситуация только ухудшилась. После военных ударов и эскалации в регионе интернет в Иране снова обрушился почти до нуля — до 1–4% от нормального уровня трафика.

Фактически страна все чаще функционирует в условиях ограниченного цифрового доступа: значительная часть зарубежных ресурсов недоступна, а связь с внешним интернетом периодически прерывается, уступая место внутренней инфраструктуре под государственным контролем. По оценкам мониторинговых организаций, во время таких отключений объем интернет-трафика может сокращаться до 98%.

При этом речь идет уже не только о временных мерах. По данным экспертов и утечек, обсуждается модель более закрытого интернета, при которой полноценный доступ к глобальной сети сохранят лишь отдельные категории пользователей, тогда как большинство будет ориентировано на национальную цифровую среду.

Попытки обхода ограничений также усложняются: усиливается контроль за VPN-сервисами, ограничиваются альтернативные каналы связи, включая спутниковые решения. В отдельных случаях пользователи вынуждены искать доступ к интернету за пределами страны, чтобы поддерживать полноценную коммуникацию.

Глобальный тренд: контроль вместо свободы

В мире картина интернет-ограничений становится все более неоднородной: где-то сеть отключают на время протестов или выборов, где-то объясняют ограничения вопросами безопасности, а где-то усиливают контроль через законы и давление на платформы.

Общий тренд при этом остается очевидным: интернет все чаще перестает быть нейтральной средой и становится объектом регулирования и вмешательства. Причем формы этого вмешательства различаются, но суть во многом схожа — государства стремятся расширить контроль над цифровым пространством.

Показательно, что ограничения усиливаются не только в странах с жесткой политической системой. В той же Великобритания, по данным открытых источников, тысячи людей ежегодно привлекаются к ответственности за публикации в социальных сетях, включая Facebook. Речь идет о делах, связанных с оскорблениями, угрозами и нарушением законодательства о коммуникациях. Это подчеркивает, что регулирование цифровой среды становится нормой в самых разных правовых системах, пусть и в разных формах.

По данным Access Now и коалиции #KeepItOn, 2025 год стал рекордным: в мире зафиксировали 313 интернет-отключений в 52 странах. Это больше, чем в 2024 году, когда было 304 шатдауна, и больше, чем в 2023-м, когда их было 289. Иначе говоря, речь уже не о редких чрезвычайных мерах, а о нормализации практики, при которой государство просто выключает связь, когда считает это удобным.

Главный мировой полигон цифрового подавления сегодня — Азия и Азиатско-Тихоокеанский регион. Только там в 2025 году произошло 195 отключений в 11 странах, то есть больше половины всех глобальных шатдаунов. Самый тяжелый случай — Мьянма, где за год зафиксировали не менее 95 отключений. Access Now прямо пишет, что после переворота 2021 года военные превратили отключение интернета в инструмент войны. Freedom House называет Мьянму одной из худших стран мира по свободе интернета: там продолжаются локальные шатдауны, манипуляция информацией и уголовное преследование за онлайн-активность.

Второй по масштабу пример — Индия. В 2025 году там зафиксировали 65 отключений интернета, и это, как отмечают Access Now и индийские медиа со ссылкой на отчет коалиции, самый высокий показатель среди демократий. Отключения применялись из-за протестов, конфликтов, межобщинного насилия и религиозных праздников. Это важный пример того, как даже формально демократическая система может привыкнуть к цифровому рубильнику как к рутинному административному инструменту.

Пакистан идет по несколько иной траектории. Там интернет не только отключают, но и все активнее перестраивают саму систему цифрового надзора. Freedom House пишет, что власти угрожали блокировать VPN и приняли поправки к киберзаконодательству, которые правозащитники считают потенциально репрессивными. Все это происходило на фоне стремления военного истеблишмента ограничить влияние Имрана Хана и его партии. То есть пакистанский кейс показывает, как интернет-ограничения становятся частью внутренней политической борьбы, а не только вопросом «национальной безопасности».

Отдельный пласт — выборы. Access Now ведет специальный мониторинг и прямо предупреждает: все больше государств отключают интернет до, во время и после голосования, вмешиваясь в избирательный процесс и нанося ущерб демократии. Это означает, что шатдаун превращается в политическую технологию: когда власть не уверена в результате или боится мобилизации улицы, она просто ограничивает каналы связи.

В Европе тоже усиливается регулирование платформ, но логика там иная. Digital Services Act не вводит государственный «белый список» сайтов и не дает Брюсселю права просто выключать интернет. Европейская комиссия объясняет DSA как набор правил, направленных на ограничение незаконного контента, защиту пользователей и повышение подотчетности платформ. Это жесткое регулирование, иногда спорное, но оно все же строится вокруг процедур, обязанностей платформ и прав пользователей, а не вокруг привычки государства мгновенно глушить связь как таковую.

Именно в этом сегодня проходит главный водораздел. Одни государства регулируют платформы, пытаясь заставить их быстрее удалять незаконный контент, маркировать риски и работать прозрачнее. Другие используют интернет как выключатель общества: протест начался, выборы тревожат, война обострилась, оппозиция активизировалась — и связь исчезает. Во втором случае интернет уже не инфраструктура, а заложник политики.

Если смотреть на карту мира без иллюзий, становится ясно: интернет — это уже не универсальное право, а привилегия, которая в разных странах выглядит по-разному. Где-то он быстрый и почти незаметный, а где-то — редкий, медленный или просто выключаемый по нажатию кнопки.

Самый жесткий пример — Северная Корея. Здесь глобального интернета для обычных людей практически не существует. Вместо него закрытая внутренняя сеть с одобренным контентом. Выход во внешний мир привилегия узкого круга элиты и иностранных специалистов. Для большинства жителей страны интернет как явление просто отсутствует.

Другая крайность — Эритрея. Формально интернет есть, но им пользуется лишь небольшая часть населения. Скорость низкая, доступ дорогой, инфраструктура слабая. Это тот случай, когда сеть существует на бумаге, но в повседневной жизни почти не играет роли.

Туркменистан — пример «задушенного интернета». Доступ к сети здесь жестко контролируется, множество сайтов заблокированы, VPN находятся под давлением. Интернет есть, но он урезан до такого состояния, что становится скорее инструментом наблюдения, чем средством свободной коммуникации.

И, наконец, страны вроде Сирии, Афганистана и Кубы. Интернет в них есть, но настолько медленный и нестабильный, что превращается в испытание. Причины разные: война, бедность, инфраструктурные проблемы, санкции. Но результат один — связь, которая не выдерживает современных требований.

Цифровой курс Азербайджана: развитие вместо блокировок

Ну и конечно же, мы не можем обойти стороной Азербайджан. На фоне мирового цифрового нервного срыва, картина у нас пока выглядит заметно спокойнее и устойчивее. Последние данные показывают, что Азербайджан последовательно расширяет цифровую инфраструктуру, повышает скорость доступа и делает ставку на долгую модернизацию.

По данным DataReportal, к концу 2025 года интернетом пользовались 9,27 млн человек, а уровень проникновения достиг 89% населения.

Власти прямо формулируют это как стратегию цифрового роста. В феврале министр цифрового развития и транспорта Рашад Набиев заявил, что к концу 2026 года средняя скорость интернета в стране должна достичь 200 Мбит/с. В марте был утвержден план ускорения цифрового развития на 2026–2028 годы, а также создан Совет цифрового развития, который должен задавать приоритеты в цифровизации, электронном управлении, искусственном интеллекте и укреплении технологического потенциала страны.

Есть и более приземленный, но важный показатель: качество самой связи. По состоянию на февраль 2026 года средняя скорость фиксированного широкополосного интернета в Азербайджане достигла 91,27 Мбит/с, и страна поднялась на 80-е место в мировом рейтинге по этому показателю. Параллельно национальное агентство связи подготовило предложения по введению минимальных стандартов скорости интернета.

Знаковым рубежом стало и завершение проекта Online Azerbaijan. Официально его подают как создание общенациональной сети высокоскоростного и стабильного broadband-доступа как для домохозяйств, так и для бизнеса по всей стране. На фоне государств, где интернет режут, душат или подменяют внутренним интранетом, сам факт завершения проекта национального расширения доступа выглядит важным маркером: Азербайджан сегодня строит сеть, а не занавес.

Если возвращаться к теме шатдаунов, то по данным Internet Society, у Азербайджана с 2018 года отмечен один крупный шатдаун — в 2020 году на фоне войны. То есть история ограничений была, но это не превратилось в устойчивую повторяющуюся практику ежегодных и ежемесячных отключений, как в ряде других стран. Наоборот, нынешняя государственная линия выстроена вокруг расширения сети, роста пропускной способности, киберзащиты и цифровых сервисов. Это позволяет сказать: в обозримой перспективе Азербайджан не выглядит страной, которая движется к тотальному самоотключению от мира.

И это важно не только для внутренней повестки. Азербайджан страна тесно связанная с внешним миром: транспорт, энергетика, логистика, диаспоры, бизнес, образование, региональные коммуникации. Для такой страны устойчивый интернет не роскошь и не декоративный элемент модернизации, а часть экономической безопасности. Поэтому когда в мире все чаще говорят о цифровом суверенитете, фильтрации, национальных сегментах сети и праве государства «прикрутить доступ», Азербайджану жизненно важно удержаться в другой логике — логике открытости каналов, устойчивости инфраструктуры и предсказуемости связи.

При этом мировая тенденция действительно тревожная. Британский парламент в докладе о подводных кабелях напомнил, что именно такие кабели являются основой международной интернет-связи, а повреждение критической инфраструктуры остается реальным сценарием кризиса. Carnegie и другие исследовательские центры также указывают, что геополитическое давление на подводные кабели растет. При этом подавляющая часть межконтинентального трафика идет именно по ним, а не через спутники. То есть в случае большой войны, саботажа или цепочки диверсий речь может идти уже не о том, что одна страна отключила себе интернет, а о том, что мир столкнется с региональными или даже межрегиональными провалами связи.

Отдельно обсуждается и космический сценарий. Secure World Foundation отмечает, что возможное применение ядерного противоспутникового оружия в космосе могло бы вывести из строя или повредить множество спутников за счет электромагнитного импульса и радиационных эффектов. При этом эксперты подчеркивают: такой удар не «отключит весь интернет на Земле», потому что глобальная сеть держится прежде всего на наземной и кабельной инфраструктуре. Но он способен серьезно ударить по спутниковому интернету, GPS, навигации, связи, финансовой синхронизации и ряду военных и гражданских сервисов. Иначе говоря, миф о «мгновенном полном исчезновении интернета во всем мире» слишком упрощен, но сценарий тяжелейшего глобального цифрового шока — вполне реален.

Поэтому для Азербайджана сегодня важны сразу две вещи. Первая — продолжать укреплять собственную инфраструктуру, наращивать скорость, резервирование, киберустойчивость и качество доступа. В этом направлении движение есть, и оно заметно. Вторая — не поддаться мировой моде на цифровую нервозность, когда любое потрясение становится предлогом сузить свободу, усилить контроль и подменить развитие зажимом. Потому что интернет можно развивать как артерию роста, а можно — как коридор допуска. И судьба стран все чаще определяется именно этим выбором.

 

Последние дни в экспертной и околополитической среде вокруг Южного Кавказа ознаменовались новой волной спекуляций вокруг проекта «Маршрут Трампа для международного мира и процветания» (TRIPP). Особенно активно эти тезисы тиражируются в Армении, где все чаще звучат заявления о якобы «невозможности» реализации проекта или его неизбежном затягивании. В качестве главного аргумента выдвигается усиление роли Ирана после недавней эскалации на Ближнем Востоке и предположение, что Тегеран будет препятствовать запуску транспортного коридора, вплоть до рассмотрения его как потенциальной военной цели.

На первый взгляд подобная логика может показаться частью более широкой региональной дискуссии. Однако при внимательном анализе становится очевидно: речь идет не о реальной оценке рисков, а о попытке политической манипуляции, направленной на торможение процессов, которые способны изменить экономическую и транспортную архитектуру региона. Особенно показательно, что усиление этих тезисов совпало с началом активной фазы предвыборной кампании в Армении, где вопросы мира, коммуникаций и внешнеполитических ориентиров все заметнее превращаются в инструмент внутренней мобилизации. На этом фоне любые инфраструктурные инициативы, связанные с региональной разблокировкой, все чаще становятся объектом не анализа, а политических спекуляций.

Прежде всего, хотелось бы отметить главное: проект TRIPP изначально разрабатывался и позиционируется как исключительно экономическая и инфраструктурная инициатива. Это не декларация сторон, а закрепленный в официальных подходах принцип. Речь идет о создании мультимодальной транспортной связки, способной обеспечить устойчивое развитие региональной логистики, расширение торговли и повышение взаимосвязанности стран Южного Кавказа. В основе проекта лежат принципы уважения суверенитета и юрисдикции государств, что полностью исключает наличие какого-либо военного компонента.

С практической точки зрения TRIPP представляет собой не просто коридор, а элемент новой транспортной архитектуры региона. Его реализация позволит сократить сроки доставки грузов между Востоком и Западом в среднем на 20–30%, а также снизить логистические издержки за счет диверсификации маршрутов. В условиях, когда традиционные направления перегружены или подвержены политическим рискам, появление альтернативного сухопутного коридора через Южный Кавказ становится фактором стратегической устойчивости.

По оценкам различных аналитических центров, потенциал транзита через регион при полноценной разблокировке коммуникаций может достигать десятков миллионов тонн грузов в год. Уже сегодня Средний коридор, в который органично вписывается Зангезурское направление, демонстрирует устойчивый рост: объемы перевозок по нему за последние годы увеличились в несколько раз, а интерес со стороны Китая, стран Центральной Азии и Европы продолжает расти. Включение TRIPP в эту систему позволит перераспределить потоки и увеличить пропускную способность всей сети.

Для Азербайджана проект открывает дополнительные возможности по укреплению статуса ключевого транзитного хаба между Каспийским регионом и Европой. Для Турции — это прямое сухопутное соединение с тюркским миром и Центральной Азией. Для Армении — впервые за десятилетия шанс выйти из транспортной изоляции, получить доступ к региональным рынкам и нарастить собственный транзитный потенциал. В свою очередь, страны региона в целом получают более устойчивую и диверсифицированную логистическую систему, снижающую зависимость от ограниченного числа маршрутов.

Экономический эффект от реализации подобных проектов традиционно носит мультипликативный характер. Развитие транспортной инфраструктуры ведет к росту инвестиций, созданию новых рабочих мест, увеличению товарооборота и формированию сопутствующих отраслей — от логистики и складской инфраструктуры до промышленной кооперации. По сути, речь идет о формировании новой экономической оси Южного Кавказа, где транспорт становится драйвером интеграции, а не инструментом политического давления.

Именно в этом контексте становится понятна природа нынешней информационной кампании. Чем очевиднее экономическая целесообразность TRIPP, тем активнее предпринимаются попытки представить его как риск или угрозу.

В армянском внутриполитическом поле это напрямую накладывается на предвыборную логику: для реваншистских сил срыв проекта становится инструментом давления на власть, поскольку лишает правительство Николы Пашиняна одного из ключевых аргументов — демонстрации реальной разблокировки региона и экономических результатов мирного процесса.

Дополнительный импульс этой риторике придают и внешние факторы. В частности, в ряде российских медиа и экспертных площадок в последние недели усилилась линия, ставящая под сомнение перспективы TRIPP и в целом проектов региональной разблокировки. Акцент при этом делается либо на «угрозах безопасности», либо на якобы неизбежной дестабилизации, что фактически совпадает с тезисами, продвигаемыми внутри армянского реваншистского дискурса. На этом фоне формируется синхронизированный информационный контур, в котором экономический проект последовательно подается как источник рисков, а не возможностей.

Отдельного внимания заслуживает и так называемый «иранский фактор», который сегодня подается как ключевое препятствие. Действительно, Иран традиционно внимательно относится к любым изменениям транспортной конфигурации региона, особенно если они затрагивают его транзитные позиции. Однако даже в аналитических оценках речь идет не о военной угрозе проекту, а о конкуренции логистических маршрутов и перераспределении влияния.

Иными словами, возможные опасения Тегерана носят экономический и геополитический характер, а не военный. Проект TRIPP не направлен против Ирана, не содержит военных элементов и не создает угроз безопасности. Следовательно, утверждения о том, что он может стать объектом военных ударов, не выдерживают критики и выходят за рамки рационального анализа.

В этой связи особый интерес представляют последние публичные заявления сторон, которые, по сути, отражают реальное содержание переговорного процесса, а не информационный шум вокруг него.

Так, премьер-министр Армении Никол Пашинян в своем недавнем выступлении вновь подтвердил, что вопрос разблокировки коммуникаций остается одним из ключевых направлений повестки. По его словам, Армения заинтересована в открытии транспортных путей «в рамках суверенитета, юрисдикции и законодательства страны». Эта формулировка, несмотря на свою осторожность, фактически подтверждает: речь идет не о сворачивании инициатив, а о поиске приемлемых механизмов их реализации.

В свою очередь, позиция Баку остается последовательной и лишенной двусмысленности. Президент Азербайджана Ильхам Алиев неоднократно подчеркивал, что открытие транспортных коммуникаций — это не только элемент мирного соглашения, но и стратегическая необходимость для всего региона.

«Зангезурский коридор должен быть открыт, и он будет открыт», — заявил глава государства, отметив, что этот процесс является частью более широкой логики постконфликтного урегулирования и экономической интеграции.

При этом в Баку акцентируют внимание на прагматической стороне вопроса: разблокировка коммуникаций рассматривается не как политическая уступка, а как взаимовыгодный шаг, способный обеспечить долгосрочную стабильность и экономическое развитие. В отличие от спекулятивной риторики, циркулирующей в отдельных кругах, здесь речь идет о конкретных проектах, инвестициях и формировании устойчивых логистических цепочек.

Очевидно, что судьба TRIPP будет определяться не громкостью заявлений в медийном пространстве, а способностью стран региона выйти за рамки внутренней политической конъюнктуры и сосредоточиться на стратегических задачах. В этом смысле проект уже стал тестом, направленном не столько на геополитические риски, сколько на готовность к реальной интеграции.

Южный Кавказ сегодня стоит перед выбором: либо продолжить существование в логике изоляции и взаимных подозрений, либо перейти к модели, в которой транспорт, экономика и взаимосвязанность становятся основой устойчивого мира. TRIPP — это как раз тот инструмент, который способен этот переход обеспечить.

И в этой логике все попытки сорвать, затянуть или дискредитировать проект: будь то через внутренние политические игры в Армении или через внешние информационные вбросы — обречены на провал.

Противникам данного проекта давно пора понять, что TRIPP — это не просто инициатива, а объективная необходимость, продиктованная экономикой, географией и интересами региона.

Азербайджан последовательно реализует стратегию превращения Южного Кавказа в пространство связности, развития и сотрудничества, и этот процесс уже невозможно остановить. Чем раньше это поймут те, кто пытается жить логикой прошлого, тем быстрее регион перейдет от конфронтации к реальному росту.

А пока очевидно одно: будущее за проектами интеграции. И в этой реальности у Азербайджана есть и политическая воля, и ресурсы, чтобы довести данный процесс до конца.

Мир сегодня словно застрял в состоянии хронической нестабильности, где конфликты перестали быть исключением и превратились в норму. В разных точках планеты продолжаются войны, которые не только уносят человеческие жизни, но и подтачивают основы глобальной безопасности, разрушая экономические связи, инфраструктуру и веру в способность международной системы эффективно реагировать на кризисы. Современная реальность все чаще демонстрирует: войны становятся затяжными, их последствия — масштабными, а исход — неопределенным.

Ярким примером этого является уже четвертый год продолжающаяся война между Россией и Украиной.

"Специальная военная операция", названная Кремлем, в итоге вылилась в геополитическую катастрофу с неизвестным исходом, причем как для России, так и для Украины. 

Стертые с лица земли города, испытывающая колоссальное давление экономика обеих стран, а перспективы завершения войны по-прежнему остаются туманными. Более того, сам характер этого конфликта показывает: даже при наличии значительных ресурсов и военного потенциала ни одна из сторон не может добиться быстрой и решающей победы и при наличии очевиденого тупика на поле боя, остановить войну не получается даже дипломатическими усилиями. Узлы принятия окончательных решений потеряны. Война потеряла первоначальный смысл и в итоге превратилась для каждой из сторон битвой за выживание. Теперь, остановить войну не пойдя на потери, уступки и креативные решения не получится. Либо получится радикальная смена парадигмы внутриполитического ситуации.

Похожая картина складывается и на Ближнем Востоке, где противостояние между Ираном, США и Израилем изначально воспринималось как краткосрочная операция, в результате которого по плану Нетаньяху и его "планировщиков" режим должен был смениться после первого удара. По истечении дней стало понятно, что конфликт идет по классическому сценарию и переходит в стадию рутинного противостония.

При очевидном превосходстве США и Израиля, стратегического перевеса достигнуть так и не удалось, что привело к стратегическому тупику. Несмотря на заявления сторон, дипломатические инициативы и попытки договориться о прекращении огня, ясности в отношении итогов противостояния по-прежнему нет. Более того, последствия этой войны выходят далеко за рамки региона, затрагивая глобальные рынки, энергетическую безопасность и общую устойчивость мировой экономики. 

В этих условиях становится особенно заметным дефицит примеров, когда военный конфликт завершался бы быстро, decisively и с четким политическим результатом.

Именно поэтому опыт Азербайджана в 2020 году выделяется на общем фоне как уникальный случай, который заслуживает внимательного анализа. Но примечательно то, что Азербайджан из этой войны вышел полноценным, очевидным и бесспорным победителем.  

Как неоднократно подчеркивал президент Азербайджана Ильхам Алиев, «мы сражались на своей земле и восстановили справедливость», а сама война стала не просто военной операцией, а «восстановлением территориальной целостности и исторической справедливости».

В другой своей речи глава государства отметил: «Мы показали всему миру, что есть воля, есть сила, есть единство народа — и этого достаточно, чтобы добиться результата».

Скажем, сразу и откровенно, ни украинская кампания против руководства России, ни иранская США и Израиля, не имели однозначную поддержку в Москве, Тель-Авиве и Вашингтоне. Не было даже единого мнения внутри элит этих государств, в то время как в Азербайджане - даже оппозиция встала рядом с президентом, что говорит о высокой степени мобилизации общества в вопросе решения исторического конфликта. 

Именно эта формула — сочетание политической решимости, национального единства и четко поставленной цели и явилась тем фактором, который кардинально отличил азербайджанский кейс от большинства современных затяжных конфликтов.

44-дневная Отечественная война стала редким примером того, как государство смогло в кратчайшие сроки достичь поставленных целей и добиться полной и безоговорочной победы. В отличие от многих современных конфликтов, где стороны оказываются втянутыми в многолетнее противостояние, Азербайджан сумел не только вернуть свои территории, но и завершить военную фазу таким образом, что дальнейшая эскалация стала невозможной.

Безусловно, любая военная победа - это лишь вершина айсберга, которую все видят. За этой победой стояла  многолетняя системная подготовка, модернизация армии, внедрение современных технологий и четкое понимание стратегических целей, дипломатическая активность, смены парадигмы однобокого восприятия конфликта, доведения до международного сообщества реальность и правду, выход страны из стратегического одиночества в коалицию поддержки Азербайджана со стороны разных государств, нивилирвоания силы и возможностей армянского лобби в разных центрах принятий решений.  

Отдельная тема политическая воля и лидерство президента Азербайджана Ильхама Алиева, она отличалась последовательностью, принципиальностью и ясностью.

«Мы знали, чего хотим, и шли к этой цели последовательно», — подчеркивал Ильхам Алиев, акцентируя внимание на том, что победа не была случайностью, а результатом долгосрочной подготовки.

Именно эта политическая определенность, подкрепленная стратегическим расчетом, в отличие от многих современных войн, где цели размываются по ходу противостояния и позволила избежать сценария затяжного конфликта. В условиях, когда международная среда часто подталкивает к компромиссам и затягиванию процессов, Баку продемонстрировал способность принимать решения и доводить их до логического завершения.

Принципиальность позиции заключалась не только в военной стратегии, но и в дипломатическом измерении. Азербайджан сумел выстроить такую внешнеполитическую линию, при которой его действия были понятны и обоснованы с точки зрения международного права. Это позволило минимизировать внешнее давление и избежать превращения конфликта в долгосрочное противостояние с неопределенным исходом.

«Мы восстановили международное право на поле боя», — эта формулировка главы государства стала одним из ключевых политических месседжей, определившим восприятие конфликта на международной арене.

Отдельного внимания заслуживает антитеррористическая операция 2023 года, которая стала логическим продолжением политики восстановления территориальной целостности. Она показала, что достигнутый в 2020 году результат не был случайным, а являлся частью продуманной стратегии, направленной на окончательное урегулирование вопроса.

«Мы довели дело до конца», — подчеркнул президент, фактически подводя итог многолетнему этапу противостояния.

Важным аспектом является и информационное сопровождение. В современных конфликтах информационное поле играет не меньшую роль, чем поле боя. Азербайджан сумел эффективно донести свою позицию до международного сообщества, опираясь на четкие тезисы и аргументы. Высказывания президента страны, его заявления и интервью формировали целостную картину происходящего, в которой логика действий государства была понятна и последовательна.

При этом ключевое отличие азербайджанского кейса проявилось не только в самой победе, но и в том, что последовало за ней. Как подчеркивал глава государства, «наша победа открыла новую эпоху — эпоху созидания», и именно этот переход от войны к строительству стал главным экзаменом для государства.

Освобожденные территории превратились в крупнейшую строительную площадку региона: реализуются масштабные инфраструктурные проекты, восстанавливаются города, создается новая экономическая и логистическая архитектура.

«Мы возвращаем жизнь на эти земли», — отмечал глава государства, акцентируя внимание на том, что речь идет не просто о восстановлении, а о формировании принципиально новой модели развития.

В этом контексте особое значение приобретает транспортно-логистическое измерение. Азербайджан последовательно продвигает проекты, направленные на соединение регионов и создание новых коридоров, способных изменить экономическую карту Южного Кавказа. Речь идет не только о Зангезурском коридоре, но и о более широком видении, в котором Азербайджан выступает как ключевой связующий узел между Востоком и Западом. На этом фоне все чаще звучат идеи, продвигаемые и международными акторами, включая инициативы, которые в экспертной среде связывают с подходами Дональда Трампа к формированию альтернативных транспортных маршрутов и перераспределению глобальных логистических потоков.

Именно здесь вновь проявляется стратегическая линия Баку: не замыкаться на постконфликтной повестке, а трансформировать победу в устойчивое развитие.

«Мы должны обеспечить долгосрочный мир и развитие в регионе», — подчеркивал Ильхам Алиев, указывая на необходимость перехода от конфронтации к сотрудничеству.

Сегодняшняя ситуация на Южном Кавказе во многом зависит от того, удастся ли закрепить этот переход. Азербайджан, фактически сформировавший новую реальность в регионе, выступает как главный центр силы и инициатор процессов, направленных на стабилизацию. В этой логике вопрос отношений с Арменией приобретает особое значение. Речь уже не идет о возвращении к прошлому — речь идет о будущем, в котором возможна нормализация, открытие коммуникаций и формирование новых экономических связей.

Однако этот сценарий требует политической воли и отказа от реваншистских настроений. Азербайджан, со своей стороны, неоднократно демонстрировал готовность к мирному сосуществованию, подчеркивая, что «мы не стремимся к новой конфронтации, мы хотим мира». Вопрос в том, сможет ли и другая сторона принять новую реальность.

Именно поэтому главный урок азербайджанского опыта заключается не только в способности добиться победы, но и в умении превратить ее в платформу для мира. В мире, где войны становятся затяжными и бесконечными, этот пример показывает: решительность должна сочетаться с ответственностью, а победа — с дальновидностью.

И, пожалуй, главный вывод состоит в том, что Южный Кавказ сегодня стоит перед выбором: либо закрепить достигнутый баланс и перейти к сотрудничеству, либо вновь скатиться к конфронтации, последствия которой уже хорошо известны. История последних лет ясно показала, к чему приводит второй путь. Вопрос в том, будут ли извлечены из этого необходимые уроки.

В этом ключевой момент. Победа Азербайджана изменила не только карту региона, но и саму логику происходящего на Южном Кавказе. Она показала, что эпоха замороженных конфликтов и бесконечных переговоров без результата завершена. Новая реальность уже сформирована и она требует не пересмотра, а принятия.

Сегодня Азербайджан выступает не просто как победившая сторона, а как главный фактор стабильности и развития региона. Именно вокруг него выстраиваются новые транспортные маршруты, экономические связи и архитектура безопасности. И чем быстрее это будет осознано всеми участниками региональной политики, тем выше шансы на окончательное закрепление мира.

Но есть и обратная сторона. Любая попытка реванша, любые попытки вернуть регион в состояние прошлого неизбежно приведут к новой дестабилизации. История уже дала на это однозначный ответ и он оказался слишком дорогим, чтобы его игнорировать.

Какой бы долгой ни была война, рано или поздно она заканчивается.  И главный вопрос сегодня заключается не в том, возможен ли мир во всем мире, а в том, хватит ли политической зрелости, чтобы его сохранить.

Если верить официальной риторике, Россия сегодня переживает чуть ли не эпоху нового расцвета. Экономика держится, страна адаптировалась, внешнее давление только закаляет, а впереди — суверенное развитие, технологический прорыв и новая архитектура мировой экономики. Казалось бы, живи да радуйся. Но стоит чуть внимательнее присмотреться к цифрам, заявлениям и повседневной реальности и эта картина начинает стремительно рассыпаться, оставляя после себя ощущение не подъема, а медленного, вязкого погружения в кризис.

Симптомы уже не скрываются, их озвучивают даже те, кто по долгу службы должен был бы говорить об обратном. Участники, проходящего в эти дни в российской столице Московского экономического форума прямо говорят о затяжной стагнации и риске двузначного падения экономики. Причем речь идет не о гипотетическом сценарии, а о вполне осязаемой перспективе, в которой сокращение потребления среди населения может превысить 10 процентов. И это — в стране, где внутренний спрос и без того не отличался устойчивостью.

Фактически речь идет о постепенном сжатии экономики. Остывание, о котором говорят чиновники, на деле выглядит как системный спад. Закрываются предприятия, сокращаются рабочие места, падают доходы, и все это накладывается на растущую долговую нагрузку населения. Когда академик РАН говорит «мы идем к беде», это уже не алармизм — это констатация.

Картина на местах выглядит еще более наглядной. В угольной отрасли Кузбасса предприятия один за другим уходят в «красную зону», десятки компаний приостанавливают деятельность, часть из них уже окончательно. Это не просто отраслевой кризис, а удар по целым регионам, где уголь остается основой экономики и занятости. Закрытие восьми предприятий это тысячи людей, которым придется искать работу там, где ее становится все меньше.

Рынок труда в России в целом демонстрирует ту же динамику. Массовые сокращения, скрытая безработица, перевод сотрудников на неполную занятость. Все это уже не исключение, а новая норма. По официальным данным, сотни тысяч человек оказались в состоянии, когда формально они еще работают, но фактически — уже нет. И это, пожалуй, одна из самых тревожных тенденций: кризис есть, но он не всегда виден в статистике.

Параллельно с этим сжимается потребительский рынок. Закрываются магазины, падают продажи, снижается спрос. Даже крупные сети одежды начинают уходить с рынка, фиксируя резкое падение прибыли. Вполне реальным становится сценарий, при котором до 40 процентов магазинов одежды в России могут просто исчезнуть. Такова трансформация рынка под давлением беднеющего спроса.

При этом, россияне начали экономить уже на собственном здоровье. На фоне резкого роста цен на стоматологические услуги люди все чаще отказываются от визитов к врачам и переходят на самолечение. По данным исследования, на которые ссылаются «Ведомости», в первом квартале продажи наборов для зубов выросли на 63 процента год к году. Самым ходовым товаром стали временные пломбы, на которые пришлось 58 процентов всех заказов. Следом идут накладные виниры, брекеты и капы. И это уже не история про моду на маркетплейсы, а история про то, что для многих профессиональная стоматология становится роскошью. Когда человек вместо врача покупает временную пломбу за копейки, это и есть настоящий социальный диагноз экономике.

Другой симптом кризиса - падение продаж жилья почти на 20 процентов. И особенно показателен рост долгов населения. 45 триллионов рублей — сумма, которая уже не воспринимается как абстрактная. Почти половина из них — ипотека. Это означает, что миллионы людей живут в режиме постоянных выплат, которые становятся все более обременительными на фоне стагнации доходов.

И здесь возникает еще один риск — долговая спираль. Когда кредиты растут быстрее зарплат, система начинает работать против человека. Он вынужден брать новые займы, чтобы закрывать старые, экономить на базовых потребностях и постепенно теряет финансовую устойчивость. Экономисты прямо говорят о риске массового банкротства, это уже не теоретическая угроза.

Снижается и мобильность населения. Россияне все меньше путешествуют, реже бронируют отели, сокращают расходы на отдых. Причем падает не только зарубежный туризм, но и внутренний. Это означает, что кризис уже проник в сферу, которая обычно считается одной из последних, где люди готовы экономить.

Финансовое поведение также меняется. Россия возвращается к наличным, так как в стране повсеместно наблюдается блокировка карт, ограничения, нестабильность сервисов.

Постепенно доверие к системе начинает давать трещины.

На этом фоне особенно контрастно выглядят российские проекты вроде «лунной программы» стоимостью в триллионы рублей. В стране, где сокращается потребление, растут долги и закрываются предприятия, обсуждаются планы создания баз на Луне. Это создает ощущение параллельных реальностей, которые почти не пересекаются.

Социальная сфера также демонстрирует нарастающее напряжение. Пенсии ниже прожиточного минимума, задержки выплат, рост числа людей, не способных выйти на пенсию из-за формальных критериев — все это формирует фон, на котором разговоры о «стабильности» звучат все менее убедительно.

Даже геополитические амбиции начинают сталкиваться с ограничениями. Попытки выстроить новые логистические маршруты через юг упираются в нестабильность регионов, на которые Москва не имеет прямого влияния. Любой конфликт в Афганистане или Пакистане автоматически превращается в риск для всей стратегии обхода западных маршрутов.

И в этом — ключевая проблема: Россия пытается играть роль центра силы на постсоветском пространстве и даже грозит в сторону стран Европы, но ресурсы для управления кризисами даже в ближнем окружении оказываются ограниченными. В итоге любая внешняя нестабильность усиливает внутренние проблемы, а не компенсирует их.

И чем дальше, тем отчетливее проступает главное: за витриной заявлений о стабильности и развитии скрывается системное сжатие экономики, которое уже затронуло все — от промышленности до повседневной жизни людей. Падение потребления, рост долгов, закрытие предприятий, уход бизнеса и деградация социальных стандартов складываются в единую картину затяжного кризиса, который уже невозможно объяснить внешними обстоятельствами или временными трудностями.

При этом на фоне продолжающейся войны давление на систему лишь усиливается: ресурсы перераспределяются в пользу военных расходов, а издержки перекладываются на экономику и население. В таких условиях любые разговоры о «устойчивости» выглядят скорее попыткой удержать информационную конструкцию, чем отражением реальности, в которой цена происходящего продолжает расти. И оплачивается она уже не только на фронте, но и внутри самой страны.

Накануне Южный Кавказ получил важный политический сигнал: государственный визит президента Азербайджанской Республики Ильхам Алиев в Тбилиси стал не просто дипломатическим событием, а концентрированным выражением той новой реальности, которая формируется в регионе. За выверенной протокольной частью, насыщенной повесткой и публичными заявлениями просматривается куда более глубокий процесс — укрепление стратегической связки Баку и Тбилиси как одного из ключевых центров устойчивости на Южном Кавказе.

Президент Азербайджана прибыл в грузинскую столицу вместе с первой леди Мехрибан Алиевой и представительной делегацией, состав которой сам по себе говорил о содержании данного визита. Главу государства в Тбилиси сопровождали министр иностранных дел Джейхун Байрамов, помощник Президента по вопросам внешней политики Хикмет Гаджиев, министр экономики Микаил Джаббаров, министр энергетики Парвиз Шахбазов, министр цифрового развития и транспорта Рашад Набиев. Такой состав делегации изначально отражал ключевые направления диалога: внешняя политика, энергетика, экономика, транспорт и инфраструктура.

В международном аэропорту имени Шота Руставели президента Азербайджана и первую леди встречали министр иностранных дел Грузии Мака Бочоришвили и другие официальные лица. В честь азербайджанского лидера был выстроен почетный караул — деталь, которая в дипломатии говорит больше любых слов. Уже на этом этапе становилось ясно: визит носит не формальный, а подчеркнуто уважительный и стратегически значимый характер.

Программа визита также началась с символически важных мероприятий. Ильхам Алиев посетил Мемориал героев в Тбилиси, где возложил венок к памятнику, отдав дань уважения памяти погибших. Затем глава государства вместе с первой леди посетили парк культуры и отдыха имени Гейдара Алиева, где почтил память Общенационального лидера азербайджанского народа. Этот эпизод стал важным символом исторической преемственности и особого характера азербайджано-грузинских связей, которые формировались не одно десятилетие.

Официальная церемония встречи прошла в Президентском дворце, где президента Азербайджана встретил президент Грузии Михеил Кавелашвили. Прозвучали государственные гимны, был выстроен почетный караул, лидеры обошли строй. За этим строго выдержанным протоколом последовала содержательная часть: переговоры, которые задали тон всей дальнейшей повестке.

Встреча один на один между президентами стала ключевым элементом политического диалога. Стороны обсудили развитие двусторонних отношений, подчеркнув, что сотрудничество между Баку и Тбилиси успешно развивается в политической, экономической, энергетической, инвестиционной и транспортной сферах . Особое внимание было уделено совместным проектам, которые уже сегодня имеют стратегическое значение не только для двух стран, но и для более широкого региона.

Переговоры продолжились в расширенном формате с участием делегаций, а затем и на уровне правительства. Президент Азербайджана провел встречи с премьер-министром Грузии Ираклием Кобахидзе, после чего стороны выступили с заявлениями для прессы.

Ильхам Алиев в своих заявлениях подчеркнул ключевой тезис, который можно считать концептуальным для всей региональной политики Баку: «Грузия и Азербайджан всегда вместе».

Эта формула, на первый взгляд простая, отражает реальное состояние отношений, выстроенных на взаимном доверии, уважении и совпадении стратегических интересов. Президент отметил, что «Средний коридор проходит через территории двух стран и является для них основной транспортной артерией».

Не менее важным стало заявление о роли экономики как инструмента мира.

«Лучшим способом укрепления мира на Южном Кавказе является развитие торговли», — подчеркнул глава государства.

Эта позиция отражает практическую политику Азербайджана, ориентированную на создание взаимозависимых экономических связей как основы стабильности.

В свою очередь, Ираклий Кобахидзе назвал Ильхама Алиева «дорогим другом Грузии» и подчеркнул, что визит азербайджанского лидера имеет особое значение для Тбилиси.

Премьер-министр отметил: «Мы воспользовались возможностью подробно обсудить как двусторонние отношения, так и процессы, происходящие в регионе», добавив, что сотрудничество между двумя странами демонстрирует устойчивую положительную динамику.

Отдельно грузинская сторона подчеркнула поддержку мирного процесса между Азербайджаном и Арменией и готовность содействовать укреплению стабильности на Южном Кавказе. Этот момент особенно важен, так как Баку и Тбилиси фактически выступают как связка, ориентированная на развитие и интеграцию региона, а не на конфронтацию.

Одним из наиболее обсуждаемых эпизодов визита стала встреча Ильхама Алиева с Бидзиной Иванишвили — фигурой, играющей ключевую роль в грузинской политике. Встреча прошла в неформальной обстановке, без подробных комментариев, однако сам факт ее проведения стал показателем глубины и многослойности политического диалога .

Это свидетельствует о том, что Баку взаимодействует не только с формальными институтами, но и учитывает реальную конфигурацию власти в стране-партнере, что является признаком прагматичной и зрелой внешней политики.

Если рассматривать визит в более широкой перспективе, становится очевидно: азербайджано-грузинские отношения давно вышли за рамки обычного добрососедства. Их фундамент формировался десятилетиями и опирается как на исторические связи, так и на прагматические интересы .

Ключевым элементом этого партнерства остается энергетика. Через территорию Грузии проходят стратегические маршруты экспорта азербайджанской нефти и газа на мировые рынки. Нефтепровод Баку–Тбилиси–Джейхан и Южный газовый коридор стали символами успешного регионального сотрудничества и важнейшими элементами энергетической безопасности Европы.

Не менее значимым является транспортное сотрудничество. Проекты Баку–Тбилиси–Карс и Транскаспийский маршрут формируют новую логистическую реальность, связывая Европу, Кавказ и Центральную Азию. Пропускная способность этих маршрутов увеличивается, инфраструктура модернизируется, а значение региона как транзитного хаба неуклонно растет .

Средний коридор, о котором так много говорилось в ходе визита, становится ключевым элементом геоэкономической архитектуры Евразии. Его развитие означает не только рост транзитных доходов, но и усиление политической субъектности стран региона.

Экономические показатели лишь подтверждают эту динамику. Товарооборот между Азербайджаном и Грузией уже превысил 800 миллионов долларов, с перспективой достижения одного миллиарда. Азербайджан остается одним из крупнейших инвесторов в грузинскую экономику, вложив около 3,7 миллиарда долларов. В Грузии действуют сотни компаний с азербайджанским капиталом, а проекты SOCAR играют ключевую роль в энергетической инфраструктуре страны.

Отдельное внимание уделяется новым направлениям сотрудничества, включая «зеленую» энергетику. Проект энергетического коридора через Черное море, предусматривающий прокладку подводного кабеля, открывает новые перспективы взаимодействия с Европой.

Гуманитарное измерение отношений также остается важным. Первая леди Мехрибан Алиева в ходе визита посетила Музей азербайджанской культуры имени Мирзы Фатали Ахундзаде в Тбилиси — символ культурной связи двух народов, уходящей корнями в историю.

В ходе визита была обсуждена и региональная повестка. Президент Азербайджана подчеркнул, что после восстановления территориальной целостности странами региона открываются новые возможности для сотрудничества. Южный Кавказ, по его словам, постепенно превращается из зоны конфликтов в пространство мира и взаимодействия .

В этом контексте азербайджано-грузинские отношения действительно могут служить примером. Они демонстрируют, что устойчивость достигается не за счет политических деклараций, а через последовательное развитие экономических, инфраструктурных и гуманитарных связей.

В целом государственный визит Ильхама Алиева в Тбилиси подтвердил, что Баку и Тбилиси остаются ключевыми партнерами, чье взаимодействие выходит далеко за рамки двусторонних отношений. Это уже элемент более широкой региональной конструкции, в которой Южный Кавказ постепенно превращается в важный узел глобальной логистики, энергетики и политики.

И именно такие визиты — спокойные, выверенные и насыщенные конкретным содержанием формируют будущее региона гораздо сильнее, чем громкие заявления и декларации.

В Азербайджане решили подправить норму, которая давно выглядит безупречно на бумаге, но в жизни постоянно спотыкается о формулировки. Речь идет о равной оплате труда мужчин и женщин. В комитете Милли Меджлиса по труду и социальной политике обсудили поправки в Трудовой кодекс и закон «О гарантиях гендерного равенства», которые предлагают расширить сам принцип: платить одинаково не только за одинаковую, но и за разную по форме, но равную по сути работу.

На первый взгляд — сухая юридическая правка. Но именно в таких деталях прячется реальная практика. Сегодня закон уже требует равной оплаты, если мужчина и женщина делают одну и ту же работу при равных условиях и квалификации. Проблема в другом: как только работа называется по-разному, хотя по нагрузке, ответственности и сложности она сопоставима, эта норма перестает работать. Новый законопроект как раз пытается закрыть эту брешь.

Если поправки примут, работодатель будет обязан платить одинаково вне зависимости от пола не только за одинаковую, но и за равноценную работу. Причем речь не о субъективной оценке: «равную ценность» предлагается считать по вполне конкретным параметрам: условия труда, характер функций, квалификационные требования. По сути, законодатель делает шаг от формального равенства к попытке наконец-то измерить его на практике.

Напомним, что базовый закон «О гарантиях гендерного равенства» в Азербайджане приняли еще 10 октября 2006 года. Тогда он закрепил, казалось бы, очевидные вещи: запрет дискриминации по полу, равные права и возможности в работе, оплате, образовании и общественной жизни. В нем же впервые четко были прописаны сами понятия гендерного равенства и под него начали подстраивать многие нормативные акты, система постепенно выравнивалась. Поэтому сегодняшнюю поправку можно считать продолжением старой линии, которой уже почти два десятилетия.

Но за это время многое изменилось: женщины стали заметно активнее на рынке труда, появились новые профессии, усложнились требования к квалификации. И теперь государство пытается уточнить то, что раньше было обозначено слишком обобщенно, без учета реальной структуры занятости.

Особенно остро этот пробел ощущается в сферах, где женщин много, а зарплаты традиционно ниже. Это образование, медицина, социальная сфера, административная и сервисная работа. По данным Госкомстата, женщины составляют более 80% школьных учителей, свыше 60% преподавателей вузов, до 80% преподавателей средних специальных учебных заведений и около двух третей врачей.

Вторая чувствительная зона — это отрасли, где разрыв в зарплатах особенно заметен. Речь о промышленности, добыче, финансовом секторе. Здесь проблема уже не только в традиционно «женских» низкооплачиваемых сферах. В этих сегментах женщины просто реже доходят до самых дорогих позиций — технических, управленческих, ключевых. И именно там формируется основная разница в доходах.

Цифры эту картину только подтверждают. По последним доступным данным, средняя месячная зарплата женщин составляет 791,1 маната, тогда как у мужчин — 1 159 манатов. Разница ощутимая. В относительных показателях это означает, что женщины зарабатывают около 68,9% от мужского уровня. И этот разрыв — не абстрактная статистика, а вполне конкретная реальность рынка труда.

При этом уже в 2025 году женщины — это 48,1% всех занятых в стране. То есть речь идет не о «узкой теме», а почти о половине экономики.

И именно здесь становится важным такое понятие, как «равная ценность» труда. Потому что формально должности могут называться по-разному, но по нагрузке, ответственности и уровню квалификации они часто оказываются вполне сопоставимыми. И пока это не учитывается, разговор о равной оплате так и остается красивой, но неполной формулой.

При этом на Западе эту проблему уже давно перестали описывать формулой «одинаковая работа — одинаковая оплата». Там пошли дальше: платить должны одинаково и за работу равной ценности. Именно этот принцип закреплен в праве ЕС, где его усиливают через прозрачность зарплат и обязанность работодателей объяснять разницу в оплате.

В Великобритании аналогичный подход действует уже много лет: закон признает равной не только одинаковую, но и сопоставимую по содержанию работу — по нагрузке, ответственности и квалификации. Германия делает акцент на другом — на прозрачности. Там исходят из простой логики: если зарплаты скрыты, доказать несправедливость почти невозможно. Поэтому работодателей постепенно подталкивают к открытости и внутренним проверкам.

Именно к этой модели, когда важна не формулировка должности, а реальная ценность труда, сейчас и пытаются приблизить азербайджанскую норму.

Самый жесткий и, пожалуй, самый показательный пример Исландия. Там решили не ограничиваться декларациями и ввели обязательную сертификацию равной оплаты труда. Компании и учреждения обязаны доказывать: их система зарплат не дискриминирует по полу. То есть государство не ждет жалоб, а переворачивает логику — сначала работодатель должен подтвердить справедливость, и только потом работать спокойно.

Канада пошла почти тем же путем, но с собственной спецификой. Закон Pay Equity Act фактически заставляет работодателей самим разрабатывать планы выравнивания зарплат — так называемые pay equity plans. Это уже не история про единичные споры в судах, а про постоянную внутреннюю ревизию: где недоплачивают, почему и как это исправить. Главная цель — устранить системную недооценку труда, который традиционно выполняют женщины.

Если упростить, то в развитых странах проблему решают не одним инструментом, а сразу несколькими. Расширяют сам принцип до «работы равной ценности», делают зарплаты более прозрачными, вводят объективные критерии оценки должностей и добавляют контроль — от аудитов до обязательной сертификации. Иначе говоря, там давно поняли простую вещь: одного запрета в законе мало, если нет механизма, который позволяет увидеть, где именно труд по-прежнему оценивается дешевле.

Как показывает апробированная в странах ЕС практика, одних поправок недостаточно. Любая норма начинает работать только тогда, когда понятно, как именно ее применять. Кто и по каким критериям будет считать «равную ценность» труда? Кто это будет проверять? Как сотрудник сможет оспорить несправедливую зарплату? И главное, как все это будет выглядеть в судах и реальных трудовых спорах? Без ответов на эти вопросы даже самая правильная формулировка рискует остаться красивой декларацией. Здесь речь уже не о тексте закона, а о том, как он будет жить на практике.

Но сам факт появления таких поправок уже сигнал. Он показывает, что тема равной оплаты в Азербайджане выходит из разряда общих слов и постепенно превращается в предмет конкретного регулирования. Закон 2006 года задал рамку. Сейчас ее пытаются наполнить содержанием. И если этот процесс доведут до конца, разговор пойдет не о формальной «галочке» в законе, а о реальной цене труда. Без скидок на пол и привычные стереотипы.

В ночь с 1 на 2 апреля в Баку разрисовали фасад Киноцентра «Низами» на проспекте Бюльбюля, 20. Речь идет о здании, имеющем статус памятника архитектуры государственного значения. На стене появились надписи и рисунки, нанесенные краской.

О произошедшем сообщили Государственная служба по охране, развитию и восстановлению культурного наследия при Министерстве культуры и Агентство кино Азербайджана. По факту было направлено обращение в правоохранительные органы.

Личности тех, кто разрисовал фасад, установили в течение суток. По данным правоохранительных органов, среди них один совершеннолетний — 20-летний молодой человек и трое подростков 16–17 лет. Всех доставили в отдел полиции вместе с родителями. Сейчас решается вопрос о мере ответственности и оценивается ущерб, нанесенный зданию и государству.

Краску, естественно, «отмыли», фасад реставрировали. Важно, что речь идет не просто о «стене в центре». Киноцентр «Низами» — одно из ключевых зданий старого Баку. Его построили в 1930-е годы по проекту Садыха Дадашева и Микаэля Усейнова, позже кинотеатр получил имя Низами Гянджеви и долгие годы оставался главным кинозалом страны, где проходили премьеры. После реконструкции 2011 года он сохранил этот статус — уже как современный киноцентр, но с тем же архитектурным и символическим значением.

Именно поэтому здесь нет пространства для двусмысленностей. Закон прямо запрещает любые действия, нарушающие целостность памятников архитектуры. Но даже без учета этого, судя по надписям и каракулям, речь даже близко не идет о подростковом «самовыражении», «художественном подтексте» или чем-то подобном. Это элементарный вандализм и повреждение охраняемого объекта.

Тем более странно, когда в соцсетях появляются попытки оправдать молодых людей, проводятся аналоги с Европой и в увиденном ищется некая «творческая» подоплека. Начнем, пожалуй, с истории граффити. Само слово пришло из итальянского языка, а современная городская форма — с баллончиками, тегами и подписями — оформилась в США в конце 1960-х и 1970-х, прежде всего в Филадельфии и Нью-Йорке. Потом из этого выросла целая индустрия: часть уличного искусства ушла в галереи, часть — в легальные городские проекты, часть так и осталась банальным теггингом, то есть меткой на любой доступной поверхности. И вот здесь проходит принципиальная граница: даже в тех странах, где стрит-арт давно признан культурным явлением, никто не считает нормой разрисовывать охраняемые здания и памятники.

Европейские примеры это только подтверждают. Исторический центр Рима вместе с Колизеем включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Кельнский собор — тоже объект Всемирного наследия. Исторический центр Флоренции, где находится Вазарианский коридор, — еще один такой же охраняемый ансамбль. И когда в Италии туристы или местные вандалы оставляют надписи на Колизее или распыляют краску на фасадах исторических объектов, это не преподносят как «молодежную культуру». Это расследуют, за это требуют жестких санкций и на этом фоне даже ужесточают законодательство о защите памятников.

В 2023 году Reuters писал о решении Италии усилить наказание за порчу монументов, а AP — о скандале вокруг граффити на Вазарианском коридоре во Флоренции, где директор Уффици прямо потребовал суровых мер против виновных.

То есть логика везде одна и та же: хочешь рисовать — существуют легальные стены, фестивали, согласованные пространства, отдельные городские проекты. Но фасады охраняемых зданий, соборы, театры, музеи, памятники архитектуры под это не подпадают. Никто не выходит с баллончиком к Колизею как к «холсту». Никто не объясняет мазню на стенах у Кельнского собора или у объектов в историческом центре Парижа «поиском себя». Там это называется ровно тем, чем и является, — порчей культурного наследия.

Поэтому попытка представить случившееся с кинотеатром «Низами» как безобидную подростковую выходку выглядит особенно неубедительно. Если даже в странах, где граффити давно существует как часть городской культуры, исторические здания остаются красной линией, то в Баку разговор тем более не о «творчестве».

Разрисованный фасад киноцентра  — это не спор о вкусах, а элементарный вандализм в отношении здания, которое формирует лицо города.

При этом важно зафиксировать еще одну вещь. Культура граффити в том виде, в каком ее пытаются оправдывать, не является частью городской среды Баку. Это не локальная традиция и не естественно сложившаяся форма самовыражения. Особенно для столицы, которая ассоциируется с ухоженным центром, сохраненной архитектурой и аккуратным городским пространством. И подобные действия выглядят чуждо и воспринимаются именно как нарушение, а не как «новая культура».

Кроме того. Современный Баку славится не только своей архитектурой, но и уровнем чистоты. Это не абстрактная характеристика, а результат системной работы: от коммунальных служб до общего отношения к пространству. В этом смысле фасады исторических зданий уже не просто стены, а часть общего визуального облика города. И когда на них появляются случайные надписи и рисунки, это бьет не только по конкретному объекту, но и по восприятию столицы в целом.

Отдельный аспект — это цена, которую за это приходится платить. В последние годы в Баку проведены масштабные работы по благоустройству, реставрации и очистке. Все это требует и времени, и серьезных ресурсов, как финансовых, так и человеческих. Подобные же акты вандализма — это дополнительные затраты, дополнительная работа и, по сути, обесценивание уже сделанного.

Именно поэтому реакция на такие вещи не может быть нейтральной. Речь не о вкусе и не о споре «нравится — не нравится». Речь о том, что в городе считается допустимым, а что — нет.

Отдельный слой этой истории — поведение самих участников. Здесь сложно говорить о «молодежной культуре» или поиске формы. Речь о банальной безответственности. У современных бакинских подростков и молодых людей достаточно легальных и нормальных способов проявить себя: от цифровых платформ до творческих проектов. Но порча чужого труда и городского пространства не имеет к этому отношения. Это не творчество, а разрушение, и подменять одно другим пусть удобная, но слабая попытка оправдания. Тем более, набор из цифр и каракуль сложно отнести к понятию «художественности».

Ну и конечно же, невольно много вопросов возникает к родителям. И хотя, подростки, сами по себе часто непредсказуемы и нелогичны, между тем, есть базовые моменты, которые закладываются с раннего детства. Начиная от вопросов уважения к общественной собственности, понимания границ допустимого, элементарном вкусе и, заканчивая личной ответственностью за содеянное.

И это, по сути, вопрос воспитания с самого детства. Если ребенка водят в музеи, на выставки, в театры, если ему объясняют, что такое архитектура и почему ее нужно беречь, то вряд ли у него возникнет желание заниматься «наскальной живописью» на фасаде в центре города. Если же этого нет, границы стираются — и появляется ощущение, что любая стена — это просто свободное место для «здесь был Вася».

То, что еще неделю назад выглядело как региональная война с тяжелыми, но все же локальными последствиями, к началу апреля стало полноценным мировым политико-энергетическим срывом. Узкое горло мировой экономики — Ормузский пролив — фактически перекрыто, вокруг него уже идут не просто дипломатические споры, а торг о праве применять силу. На этом фоне скачут нефть и дизель, рушатся логистические цепочки, страдают поставки топлива, удобрений и облачных сервисов, а великие державы, как обычно, пытаются одновременно и заработать, и не утонуть.

Сейчас важнее всего понять одну вещь: мир входит не просто в фазу «дорогой нефти», а в фазу разрыва привычной архитектуры поставок. Ормуз обычно пропускает около пятой части мировой нефти, и именно поэтому даже частичная блокировка быстро превращается в глобальный шок. Международное энергетическое агентство уже предупреждало, что перебои из региона в апреле сильнее ударят по Европе, а Reuters и AP фиксируют рост цен, остановку части танкерных потоков и новую дипломатическую гонку вокруг восстановления судоходства.

И рынок уже отвечает на это не нервно, а панически. По состоянию на 3 апреля цены на нефть на мировых биржах резко выросли: июньский фьючерс на Brent на ICE подскочил на 7,78% — до 109,03 доллара за баррель, а WTI на NYMEX прибавила сразу 11,42%, достигнув 111,54 доллара.

Еще показательнее динамика азербайджанской нефти: Azeri Light подорожала на 10,89 доллара, или на 8,3%, и достигла 141,68 доллара за баррель. Это более чем в два раза выше цены, заложенной в госбюджете Азербайджана на текущий год на уровне 65 долларов.

Именно эта разница — между бюджетной реальностью и рыночной истерикой — и есть главный маркер происходящего: мир больше не живет по прогнозам. Он живет по кризису.

В марте совместное заявление по Ормузу подписали несколько десятков государств, а накануне, 2 апреля, около 40 стран участвовали в координационной встрече по ответу на действия Ирана. Эти страны требуют прекратить угрозы судоходству и соблюдать резолюцию Совбеза ООН 2817, но дальше начинается главное противоречие: все хотят открыть пролив, но далеко не все готовы делать это военным путем.

И вот здесь возникает французский фактор. Париж не потому против силового прорыва, что внезапно проникся симпатией к Тегерану. Франция исходит из холодного расчета: попытка «вскрыть» Ормуз силой может вызвать еще более широкий обмен ударами по танкерам, терминалам, портам и базам в Персидском заливе. Макрон прямо назвал военное открытие пролива нереалистичным, указав на риск ударов со стороны иранских ракетных и морских сил. Иными словами, французская логика проста: один показательный силовой прорыв может стоить мировой экономике дороже, чем несколько недель крайне болезненного, но пока еще управляемого кризиса.

Россия и Китай выступают против разрешения на применение силы по другой причине. Для них это не только вопрос международного права, но и борьба за ограничение американской свободы маневра. Москва и Пекин не хотят создавать прецедент, при котором США и их союзники под флагом «обеспечения свободы навигации» получают легитимированное право на новую большую военную кампанию. Для Кремля это еще и возможность политически связывать Вашингтону руки, пока тот уже увяз в войне и несет репутационные издержки.

При этом сама Америка выглядит все более противоречиво. С одной стороны, Reuters, AP и другие крупные агентства сообщают о наращивании американской группировки на Ближнем Востоке, прибытии дополнительных подразделений и обсуждении различных вариантов дальнейших действий. С другой, госсекретарь Марко Рубио еще на прошлой неделе утверждал, что целей США можно достичь без сухопутной операции. То есть в воздухе висит не столько уже принятое решение о вторжении, сколько опасная неопределенность: военная машина разгоняется, иранцы готовятся к наземному сценарию, а политики по-прежнему делают вид, будто все можно удержать в пределах «еще нескольких недель».

Если сухопутная операция все же начнется, мировой кризис перейдет в качественно иную фазу. Тогда речь пойдет уже не просто о дорогом сырье и перебоях в поставках, а о долговременной милитаризации всего пространства от Персидского залива до Восточного Средиземноморья. Это означает новую волну ударов по нефтяной, портовой, телекоммуникационной и цифровой инфраструктуре, дальнейший рост страховых ставок, дефицит флота, перебои с удобрениями и ускорение инфляции почти везде — от Южной Азии до Европы. Уже сейчас Reuters и другие источники фиксируют, что кризис бьет не только по нефти, но и по дизелю, удобрениям, продовольствию и технологическим сервисам.

Симптомы этого обвала уже хорошо видны на периферии мировой системы. Пакистан резко повысил цены на топливо: дизель подорожал до 520,35 рупии за литр (примерно 1,8$), бензин — до 458,40–458,41 рупии (около 1,64 доллара), и правительству пришлось срочно вводить точечные субсидии, потому что общий рост цен бьет по бедным слоям и транспорту. Это не исключение, а модель того, что будет происходить в десятках импортозависимых стран: государство сначала объясняет населению, что «это мировой рынок», потом включает ручные компенсации, а затем начинает резать потребление.

Еще один важный признак: взрыв дизельного спреда между Азией и Европой. Reuters писал о резком росте восточно-западных дизельных спредов до многолетних максимумов еще в марте, а в апреле дефицит поставок с Ближнего Востока только усилился. Это значит, что кризис уже живет не в заголовках, а в структуре торговли: танкеры меняют маршруты, НПЗ перестраивают загрузку, Европа и Азия одновременно ищут замену ближневосточным потокам, а США на этом фоне нарастили экспорт нефтепродуктов до рекордных уровней.

Отдельный нерв кризиса — цифровая инфраструктура. Удар по объектам Amazon Web Services в Бахрейне и ОАЭ, о котором сообщали Reuters и AP, показал: в современной войне бьют уже не только по нефтебазам и аэродромам, но и по облаку. Именно поэтому сообщения о рисках паралича госуслуг и сервисов в странах Залива выглядят не как футуризм, а как новая нормальность. Впрочем, оговоримся: циркулирующие оценки полного разрушения объекта в Бахрейне и точного ущерба в $1,2 млрд мы бы не стали подавать как окончательно подтвержденный факт, так как нужно учитывать, что тот же Reuters подтверждал повреждение и сбои, а не те максималистские цифры, которые разошлись по таблоидам и телеграм-каналам.

И здесь важно увидеть, как этот кризис начинает расползаться за пределы Ближнего Востока. Нарушение потоков в Ормузе — это не изолированный сбой, а триггер, который постепенно расшатывает и другие ключевые энергетические узлы. Одним из таких узлов становится пространство вокруг России и Украины, где военная динамика и экономическая уязвимость все заметнее начинают расходиться.

Картина действительно парадоксальная: на поле боя Россия продолжает давить, а удары по украинским городам не прекращаются, однако тыловая экономическая география самой России становится все более уязвимой. Reuters в последние дни писал о repeated ударах по Усть-Луге и Приморску, о повреждении значительной части хранилищ, о временной остановке операций в балтийских портах и о том, что под ударом оказались все три главных западных экспортных узла, включая Новороссийск. В результате, по расчетам были нарушены до 40% российских экспортных нефтяных мощностей, а суточное выпадение способности экспорта оценивалось примерно в 2 млн баррелей. То есть Москва может иметь тактические успехи на фронте, но одновременно терять то, что кормит войну.

Это важнейший момент для общего сюжета. В нормальной обстановке Россия выиграла бы от дорогой нефти почти автоматически. Но нынешняя ситуация ломает эту логику: высокие цены помогают только тогда, когда ты можешь физически вывезти сырье на рынок. Если же порты горят, резервуары повреждены, трубопроводная система перегружена, а хранилища заполняются, дорогая нефть превращается не в премию, а в издевку. Именно поэтому нынешний кризис не работает по старой схеме «экспортеры всегда в плюсе». Часть экспортеров сейчас действительно богатеет, а часть захлебывается собственной невывезенной нефтью.

На этом фоне внутрироссийские цифровые ограничения и перебои связи выглядят уже не побочной историей, а частью общей эрозии управляемости. Reuters сообщал, что отключения мобильного интернета в России уже бьют по посевной, логистике и повседневной экономике. Сообщения о переходе бизнеса в банки из «белых списков» и жалобы на сбои платежей хорошо укладываются в эту логику, а надежные международные источники подтверждают масштабные шатдауны и экономический ущерб.

Война же входит в фазу, где ни одна из сторон не может быстро переломить ситуацию. Россия сохраняет возможность наступать, но сталкивается с растущими ограничениями по ресурсам и логистике. Украина, в свою очередь, продолжает наносить удары по критической инфраструктуре, пытаясь не столько остановить фронт мгновенно, сколько изменить саму «цену войны» для противника.

Именно поэтому дальнейшее развитие конфликта все меньше зависит от конкретных боев и все больше — от того, чья система выдержит дольше.

Если энергетический кризис продолжит углубляться, а удары по инфраструктуре сохранятся, Россия будет вынуждена выбирать между поддержанием военного темпа и стабилизацией экономической базы. Это не означает немедленного перелома, но означает постепенное сужение пространства для маневра.

И именно в такие моменты и становится видно, кто в новом кризисном мире превращается в опорный пункт. Когда Ближний Восток охвачен войной, а российские экспортные узлы испытывают удары и перегрузку, значение сравнительно стабильных маршрутов и площадок резко возрастает. И здесь на первый план неизбежно выходит Азербайджан.

Если смотреть с точки зрения геоэкономики, у Баку открывается окно возможностей. Прежде всего, политическое. На фоне горящего Ближнего Востока и сбоев в российской нефтяной логистике Азербайджан начинает восприниматься как один из немногих предсказуемых экспортно-транзитных узлов. Европа в такой ситуации ищет не идеального партнера, а доступного, надежного и уже встроенного в существующие маршруты. Южный газовый коридор, BTC и в целом каспийское направление вновь переходят из категории «одного из вариантов» в разряд элементов антикризисной инфраструктуры. Это не гарантирует мгновенного притока сверхдоходов, но заметно усиливает переговорные позиции Баку. Показательно, что сами рынки и крупные компании уже начинают смещать фокус, рассматривая альтернативы ближневосточным потокам.

Второй фактор — транзит. Удары по российским экспортным мощностям и необходимость для Казахстана диверсифицировать маршруты вывоза объективно повышают значимость азербайджанского направления. Уже в предыдущие периоды сбоев часть потоков переориентировалась на маршрут Баку–Тбилиси–Джейхан. Если нынешний кризис затянется, эта тенденция только усилится: Азербайджан получает шанс зарабатывать не только на собственных ресурсах, но и на роли ключевого коридора для чужих поставок.

Третье — ценовое. Даже без резкого наращивания физических объемов Баку уже выигрывает от роста цен на углеводороды и повышенного спроса на надежные, «неормузские» маршруты. В условиях нервного рынка платят не только за сам баррель, но и за гарантию его. Для экспортера это превращается в отдельную премию за стабильность, и именно она сегодня становится одним из ключевых активов Азербайджана.

Но у этой ситуации есть и обратная сторона. Во-первых, дорогая нефть почти всегда означает и дорогой импорт, рост стоимости логистики, страхования и транспортных расходов, а затем — давление на внутренние цены. Во-вторых, если кризис перерастет в затяжную фазу с возможным расширением военных действий, Азербайджан как страна, расположенная между Россией, Ираном, Турцией и Каспием, автоматически попадает в зону повышенной чувствительности: возрастают риски для торговли, перевозок, финансовых расчетов и общей региональной безопасности. В-третьих, рост стратегической значимости почти всегда сопровождается усилением внешнего давления: чем нужнее ты рынку, тем активнее тебя пытаются встроить в чужие геополитические конструкции.

Сегодня уже ясно, что мир стремительно движется к системе, в которой прежние центры энергоснабжения больше не гарантируют стабильности, а новые маршруты и узлы становятся предметом жесткой политической конкуренции. Ормузский кризис, удары по российским нефтяным портам, сбои цифровой инфраструктуры в странах Залива и нервная дипломатия вокруг применения силы — все это элементы одной цепи. Глобализация больше не выглядит как бесперебойный конвейер — она все больше напоминает систему аварийных обходов.

И если довести эту логику до конца, становится очевидно: мы имеем дело не просто с очередным энергетическим кризисом, а с формированием новой модели мирового порядка. В ней нефть, газ, проливы, трубопроводы, порты, дата-центры и даже цифровая инфраструктура становятся частью единой системы давления и конкуренции. В таких условиях выигрывает не тот, у кого громче риторика или больше ресурсов, а тот, кто способен предложить рынку редкую вещь — работающий коридор. Азербайджан здесь получает шанс на серьезный стратегический бонус, но только при одном условии — если сумеет сохранить контроль над собственной ролью и не стать элементом чужой игры.

На фоне общего напряжения Баку начинает восприниматься как одна из немногих управляемых и относительно предсказуемых площадок на Южном Кавказе. Это подтверждается не заявлениями, а конкретными действиями: через Азербайджан уже проходила эвакуация граждан как минимум из 19 стран, включая сотрудников посольств Швеции и Чехии, а также групп иностранных граждан — китайцев, россиян, граждан ЕС и Великобритании. Российское посольство официально рекомендовало использовать азербайджанское направление для выезда из Ирана. Это не символика, а практический маркер доверия к стране как к рабочему транзитному узлу.

Именно поэтому здесь не происходит оттока, а наоборот, сохраняется и даже усиливается присутствие. BP и партнеры утвердили инвестиции на $2,9 млрд в расширение Shah Deniz, а BP и SOCAR также закрыли сделки по двум новым офшорным блокам.  В экономику страны продолжают заходить инвестиции, в том числе из России — порядка 267,8 млн долларов только за 2025 год. Это означает, что даже в условиях турбулентности Азербайджан остается юрисдикцией, в которую капитал готов заходить и в которой он чувствует себя относительно защищенным.

И здесь важно понимать, почему речь идет именно о Баку, а не о других странах региона. Турция — крупный игрок, но она глубже вовлечена в ближневосточную повестку, имеет более широкий спектр угроз, включая террористические риски и политическую турбулентность. Грузия — удобный транзит, но ограничена по масштабам и не обладает сопоставимой энергетической базой. Армения — в силу своей географии и политических ограничений фактически выпадает из региональной логистики и не рассматривается рынком как полноценный альтернативный узел.

Азербайджан же в этом ряду оказывается в более сбалансированной позиции: он не вовлечен в прямое военное столкновение, не находится в зоне активных боевых действий, но при этом уже встроен в глобальные энергетические и транспортные цепочки. К этому добавляется жесткая управляемость и способность быстро принимать решения — фактор, который в кризис ценится не меньше, чем ресурсы. Именно это сочетание и делает его удобным для бизнеса, дипломатии и энергетических компаний.

Однако география никуда не исчезает: Близость к Ирану, общий региональный фон и концентрация интересов разных игроков делают нашу страну одновременно более ценной и более чувствительной точкой. Чем выше его роль в новой конфигурации, тем больше внимания — и тем выше ставки.

И в этом, пожалуй, главный итог происходящего. Нынешний кризис не просто перераспределяет потоки нефти и газа — он перераспределяет значение стран. Одни теряют возможность контролировать свои ресурсы и маршруты, другие получают шанс стать точками опоры.

Сегодня Азербайджан оказался как раз в такой позиции. Но это не про «выигрыш» в классическом смысле. Это про необходимость удержать баланс между интересами крупных игроков, между безопасностью и открытостью, между доходами и рисками.

Потому что в новой реальности ценится не тот, у кого больше ресурсов, а тот, кто способен сохранить контроль над своей ролью.

Российско-украинская война и эскалация вокруг Ирана все чаще рассматриваются сегодня не как отдельные кризисы, а как элементы одной геополитической цепочки. К такому выводу приходят аналитики и дипломаты; о нарастающем переплетении двух конфликтов прямо говорится в сегодняшней публикации британского издания The Guardian.

И, если еще недавно подобные оценки звучали как публицистическое допущение, то сейчас они, похоже, перерастают в рабочую гипотезу: события в Украине и в Иране уже не просто перекликаются, а начинают формировать общую зону нестабильности.

При этом, здесь важно не столько само сравнение, сколько смена оптики. Так, если еще меньше, чем месяц назад подобные эскалации разбирали по отдельности — у каждого своя география, свои причины, свои последствия, то сегодня подобная логика начинает рассыпаться. События перестают укладываться в привычные рамки: цепочки причин и следствий вытягиваются, последствия выходят далеко за пределы регионов, а решения, принятые в одной точке, почти сразу отзываются в другой.

В The Guardian прямо отмечают: предсказать, как именно один конфликт отзовется в другом, пока невозможно, но уже очевидно другое — их взаимосвязь затягивает все больше стран. Формируется дуга нестабильности, которая тянется от Восточной Европы до Персидского залива и постепенно расширяется, захватывая новые зоны напряжения.

***

Для Киева эта связка — не открытие последних недель, а уже пережитый опыт. Еще в 2022 году в небе над украинскими городами появились иранские Shahed, быстро превратившиеся в один из символов конфликта. Ночные налеты, перегрузка ПВО, удары по энергетике — эта модель выстраивалась и обкатывалась именно там.

Сейчас ситуация разворачивается в обратную сторону. После ударов США и Израиля по Ирану, по данным западных источников, Москва начала поддерживать Тегеран. Передавать разведывательную информацию, средства наведения, технологические решения. Речь идет уже не о разовых эпизодах, а о более плотной связке, в которой формируется общее пространство обмена военным опытом.

И это, по сути, меняет сам характер происходящего. Технологии и тактики перестают быть «привязанными» к одному фронту, они начинают свободно перемещаться между ними. То, что еще вчера применялось в Украине, сегодня адаптируется на Ближнем Востоке, и наоборот.

Отсюда ощущение зеркальности, о котором все чаще говорят эксперты. Совпадают не только инструменты, но и логика действий: давление на инфраструктуру, ставка на изматывание, попытка продемонстрировать уязвимость противника. Различия сохраняются, но общий рисунок становится узнаваемым.

Эти оценки звучат и на политическом уровне. Министр обороны Великобритании Джон Хили прямо говорил о «скрытой руке» Москвы в иранской тактике применения дронов. Европейские дипломаты в комментариях Reuters также подчеркивают взаимосвязанность процессов. А глава европейской дипломатии Кая Каллас формулирует это предельно прямо: «эти войны очень тесно связаны».

***

Но военная составляющая — лишь одна, пусть и самая заметная, часть этой взаимозависимости.

Не менее мощным связующим звеном становится энергетика и здесь влияние уже не опосредованное, а прямое. Любое обострение вокруг Ирана мгновенно отражается на глобальных рынках нефти и газа.

Речь даже не только о реальных перебоях, сколько об ожиданиях: достаточно угрозы полного перекрытия Ормузского пролива, через который проходит значительная часть мировой нефти, чтобы рынок начал лихорадить.

Цены реагируют быстрее, чем политики успевают делать заявления. Растет стоимость нефти — автоматически увеличиваются доходы стран-экспортеров. И, в первую очередь, России. И это не абстрактная макроэкономика, а вполне конкретный ресурс, который конвертируется в военные возможности: финансирование армии, закупки вооружений, поддержание бюджетной устойчивости в условиях санкций.

Таким образом, эскалация на Ближнем Востоке начинает подпитывать российскую экономику, а значит и ее способность продолжать боевые действия в Украине. Причем делает это без прямого участия Москвы в самом конфликте вокруг Ирана.

Но на этом цепочка не заканчивается. Рост цен на энергоносители бьет и по Европе, усиливая внутреннее давление: инфляцию, недовольство избирателей, споры внутри ЕС о санкциях и помощи Украине. Каждая новая волна нестабильности на нефтяном рынке автоматически усложняет политические решения в европейских столицах.

В итоге возникает замкнутый контур: напряженность вокруг Ирана разгоняет цены, цены усиливают Россию и одновременно ослабляют единство Запада, что в свою очередь влияет на ход конфликта в Украине.

Экономика здесь уже не просто фон, а полноценный механизм взаимного воздействия, через который один кризис начинает работать на другой.

***

Следующий уровень — дипломатический, и здесь переплетение становится не менее заметным, чем на поле боя или на энергетических рынках.

Поездка Владимира Зеленского по Ближнему Востоку — это уже не про символику и не про поиск поддержки «в целом». Речь идет о вполне прагматичном встраивании Украины в новую региональную конфигурацию. Договоренности по беспилотным технологиям, противодействию дронам, подготовке специалистов, - все это признаки того, что Киев начинает играть на поле, которое еще недавно считалось для него внешним. Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар, контакты с Иорданией… География украинской дипломатии расширяется, страна выходит за рамки исключительно европейской повестки и становится частью более широкой системы, где переплетаются интересы Ближнего Востока, США и глобальных энергетических рынков.

Но у  процесса есть и обратная сторона. По мере того как Вашингтон все глубже вовлекается в ближневосточный кризис, неизбежно происходит перераспределение внимания. По данным Bloomberg, переговорный трек по Украине фактически зашел в тупик, а фокус президента Дональда Трампа смещается в сторону Ирана. И это уже не просто временный перекос, а риск более долгосрочного изменения приоритетов.

В условиях, когда ресурсы — политические, военные, финансовые — не бесконечны, каждая новая точка напряжения начинает «перетягивать» их на себя. Украина в этой логике неизбежно конкурирует с Ближним Востоком за внимание и поддержку.

Отсюда и нарастающее беспокойство в Европе. Премьер-министр Польши Дональд Туск прямо говорит о том, что происходящее складывается в цепочку процессов — от энергетических рисков до ослабления санкционного давления, — которая в итоге играет на руку Москве. Это уже не набор разрозненных кризисов, а система, где одно усиливает другое.

Именно поэтому европейские столицы действуют все осторожнее. Понимание довольно простое: любое углубление конфликта вокруг Ирана автоматически откликнется на украинском направлении через цены, политику и перераспределение ресурсов. И чем дальше, тем сильнее эта зависимость.

***

На этом фоне все чаще звучат оценки, которые выводят разговор за рамки отдельных конфликтов.

Бывший советник президента США по России Фиона Хилл говорит об этом предельно прямо: происходящее — это уже не набор кризисов, а переход к «системной войне», способной изменить мировой порядок. По ее словам, если учитывать кибероперации, давление в «серой зоне» и непрямые формы противостояния, мир фактически уже живет в состоянии глобального конфликта. Просто он выглядит иначе, чем раньше.

В этой логике меняется сама картина. Война перестает быть событием с началом и концом: она растягивается, расползается, соединяет разные регионы. Границы между «здесь» и «там», между фронтом и тылом становятся все более условными.

Американский политолог Уильям Спаниел формулирует более осторожную позицию. Он считает, что говорить о мировой войне пока преждевременно, однако подчеркивает: конфликты уже настолько взаимосвязаны, что их исходы начинают влиять друг на друга. Это означает, что победа или поражение на одном театре может иметь последствия на другом.

Ну и здесь формируется еще один связывающий конфликты фактор – психологический. И это о том, что в современных войнах порог допустимого снижен до предела. То, что еще недавно считалось невозможным, сначала появляется в риторике, а затем становится частью практики.

***

На этом фоне особое значение приобретает тема ядерного сдерживания.

Американский аналитик Патрик Кронин отмечает, что классическая модель, сложившаяся во времена холодной войны, больше не работает в прежнем виде. Если раньше существовало две сверхдержавы и относительно понятная логика баланса, то сегодня система стала многополярной и значительно менее предсказуемой.

В Азии одновременно взаимодействуют несколько ядерных держав — Китай, Индия, Пакистан, КНДР, а также США и Россия. Это создает сложную сеть взаимных сдерживаний, где действия одного игрока могут вызвать цепную реакцию у других.

При этом меняется и отношение к самому ядерному оружию. Оно все чаще рассматривается не как инструмент последнего удара, а как элемент военного планирования. Появляется идея ограниченного применения, управляемой эскалации, тактических сценариев.

Это подрывает основу классического сдерживания, которое строилось на страхе перед полной катастрофой. Если появляется ощущение, что эскалацией можно управлять, то сама логика сдерживания начинает размываться.

Украинская война показала, что наличие ядерного оружия у крупных держав не останавливает конфликты, но меняет их форму. Ядерные государства избегают прямого столкновения друг с другом, однако это не мешает вести затяжные войны через посредников, наращивать вовлеченность и постепенно повышать ставки.

Ядерный фактор при этом никуда не исчезает — он постоянно присутствует, но работает не как стоп-сигнал, а как ограничитель. Он задает рамки, внутри которых конфликт может развиваться, не переходя в прямое столкновение ядерных держав.

Эскалация вокруг Ирана лишь усиливает эту логику, добавляя новые уровни неопределенности и усложняя систему взаимных сдерживаний.

На этом фоне звучат и более жесткие формулировки. Фиона Хилл говорит о «четырех всадниках апокалипсиса», имея в виду совокупность факторов — военных, экономических, технологических и политических, — которые одновременно толкают мир к новой конфигурации. По ее словам, речь идет уже не просто о конфликтах как таковых, а о процессе, который может привести к появлению новых союзов и новых линий раздела.

Отсюда возникает ключевой вопрос: где проходит сама граница между связанными между собой региональными кризисами и глобальным конфликтом?  Пока большинство экспертов осторожны в оценках и считают, что эта граница еще не пройдена. Однако сама логика происходящего указывает на другое — различия между «локальным» и «глобальным» постепенно стираются.

Именно поэтому привычное сравнение российско-украинского конфликта и эскалации вокруг Ирана уже не объясняет происходящее в полной мере. Речь уже не о сходстве и не о параллелях. Речь о том, что современный мир входит в фазу, где конфликты начинают жить по сетевому принципу — соединяясь, усиливая друг друга и формируя более сложную и куда менее предсказуемую систему международной безопасности.

Там, где на карте тонкая голубая полоска воды, сегодня проходит нерв всей мировой экономики. Ормузский пролив - узкое горло, через которое ежедневно шли нефть, газ, удобрения и продовольствие, в марте 2026 года превратился в фактор глобального риска. И если еще недавно это звучало как абстрактная угроза, то сегодня это уже цепочка последствий: рост цен, сбои поставок, нервные рынки и тревожные прогнозы. Мир входит в фазу, где энергетический кризис начинает незаметно, но неизбежно превращаться в продовольственный.

Ормуз — это не просто география. Через него проходит около 20% мировой нефти и значительная часть торговли сжиженным газом. Но куда важнее другое: через этот же маршрут идет до 30% мировых поставок удобрений. И именно это превращает кризис из нефтяного в продовольственный. Потому что современное сельское хозяйство держится не только на земле и воде, но и на химии, логистике и энергии.

По состоянию на 1 апреля 2026 года речь уже идет не о гипотетическом шоке, а о вполне осязаемом кризисе. В конце марта Brent поднималась выше 118 долларов за баррель, а в целом за месяц нефть прибавила около 60%. Одновременно Евросоюз признал, что цены на газ выросли примерно на 70% с конца февраля, а дополнительные расходы блока на импорт ископаемого топлива уже исчисляются миллиардами евро. Иными словами, удар пришелся не только по биржевым котировкам, но и по реальной себестоимости промышленности, электроэнергии, перевозок и продовольствия.

Еще тревожнее выглядит ситуация в морской логистике. Военные страховые премии для судов, идущих через опасную зону, в отдельных случаях выросли более чем на 1000%: если раньше они составляли около 0,25% стоимости судна, то теперь доходят до 3% за один рейс. Для перевозчиков это означает резкий рост издержек уже на входе. Один только Hapag-Lloyd оценил дополнительные еженедельные расходы, связанные с иранским кризисом, в 40–50 млн долларов. Эти суммы не растворяются в воздухе — они перекладываются в цену контейнера, фрахта, сырья, а затем и конечного товара на полке.

Именно здесь энергетический кризис начинает превращаться в продовольственный. По данным EIA, через Ормуз в 2024 году и первом квартале 2025 года проходило более четверти всей мировой морской торговли нефтью и около одной пятой мировой торговли СПГ. Но не менее важно, что этот же коридор критичен для рынка удобрений. UNCTAD прямо предупреждает: перебои в Ормузе бьют по поставкам газа и удобрений одновременно, а Kpler еще 31 марта фиксировала скопление в Персидском заливе 36 судов с удобрениями и сырьем общим объемом около 1,65 млн тонн. Это уже не абстрактный риск будущего урожая, а первый симптом разрыва между производством удобрений и их доставкой на поля.

Отсюда и главный вывод: дорожает не только топливо для трактора или хлебозавода. Дорожает сама возможность вырастить урожай. Еще в 2025 году Kpler оценивал, что при серьезном нарушении прохода через Ормуз мировой рынок может потерять около 44% морских поставок серы и до 30% поставок карбамида из этого региона. А это ключевые компоненты современной аграрной модели — от зерна до овощей и кормов. Чем дольше длится блокировка, тем выше вероятность, что кризис сначала ударит по себестоимости посевной, затем по урожаю, а уже после — по ценнику в магазинах, особенно в странах-импортерах продовольствия.

ФАКТОР ВЫЖИВАНИЯ СТРАН ЗАЛИВА

Самая уязвимая зона в этом кризисе — именно страны Персидского залива. Их продовольственная модель устроена так, что внешне выглядит устойчивой, но в действительности держится на бесперебойной логистике, дешевой морской перевозке и возможности быстро завозить огромные объемы товаров извне. В 2024–2025 годах импорт обеспечивал около 85% всего продовольственного потребления стран Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива. При этом зависимость по отдельным позициям еще выше: примерно 90% зерновых и практически 100% риса регион получает из-за рубежа. Reuters со ссылкой на данные Всемирного экономического форума также указывает, что страны Залива импортируют до 85% продовольствия, а нынешний кризис уже поставил под удар именно этот фундамент их внутренней стабильности.

Особая опасность в том, что речь идет не просто о большом объеме импорта, а о его концентрации на одном жизненно важном маршруте. По данным Reuters, более 70% продовольственных поставок в страны Залива традиционно шли именно через Ормузский пролив. Это означает, что закрытие или даже частичная дестабилизация пролива бьет по региону почти мгновенно: сначала дорожает фрахт и страховка, затем замедляется доставка, а после этого начинается давление на оптовые и розничные цены. Иными словами, Ормуз для стран Залива — это не просто транспортная артерия, а внешняя продовольственная система жизнеобеспечения.

ОАЭ пока выглядят наиболее подготовленными, но и они далеки от полной защищенности. В начале марта министр экономики и туризма Абдулла бин Тук аль-Марри заявил, что стратегических запасов основных товаров стране хватит на срок от четырех до шести месяцев. Это срок, за который можно переждать краткий шок, но не затяжную блокаду. Тем более что сама модель снабжения ОАЭ в значительной степени завязана на морские порты.

Катар остается одной из самых уязвимых стран региона. По оценкам, он импортирует около 90% продовольствия, причем значительная часть этого потока historically завязана на морскую логистику. Даже после опыта блокады 2017 года, когда Доха ускоренно диверсифицировала каналы поставок и нарастила отдельные сегменты внутреннего производства, фундаментальная зависимость не исчезла. В условиях закрытого Ормуза Катар почти сразу сталкивается не столько с абсолютным дефицитом, сколько с угрозой удорожания и нарушения ритма поставок. Это особенно опасно для скоропортящихся товаров, холодильной логистики, кормов и сельхозсырья.

Кувейт — еще один узловой пример уязвимости. В логистическом смысле это страна, у которой меньше пространства для маневра, чем у Саудовской Аравии или Омана. При закрытии Ормуза она сильнее других зависит от перенаправления потоков по суше и от использования альтернативных портов за пределами зоны прямого риска. Reuters отмечает, что такие маршруты сейчас действительно задействуются — через саудовский Джидду, а также через оманские Салалу и Сохар, — однако даже при наличии свободной мощности они заметно дороже, медленнее и сложнее в координации. Для Кувейта это означает рост стоимости продовольствия и лекарств буквально на уровне каждой партии товара, а в случае затяжного кризиса — усиление бюджетной нагрузки, если государство попытается сдерживать розничные цены субсидиями.

Бахрейн, по сути, находится в еще более хрупком положении. Это маленький островной рынок с крайне высокой внешней зависимостью и ограниченным собственным пространством для накопления больших резервов продовольствия и воды. В обычной ситуации его компактность — преимущество, но при серьезном нарушении морских поставок она превращается в слабое место. Если цепочки снабжения начинают рваться, Бахрейн вынужден сильнее остальных полагаться на региональную координацию с Саудовской Аравией и на переброску товаров по альтернативным сухопутным каналам. А это не только дороже, но и требует политической, таможенной и инфраструктурной безупречности, которой в условиях военного кризиса добиться сложно.

Саудовская Аравия в этой системе выглядит менее уязвимой, чем Катар, Кувейт или Бахрейн, но и ее нельзя считать защищенной. Королевство крупнее, богаче и имеет больше вариантов диверсификации: есть выход к Красному морю, крупные сухопутные маршруты и возможность перераспределять потоки через западные порты. Именно поэтому в нынешнем кризисе Саудовская Аравия становится не только страной-импортером, но и транзитным спасательным коридором для соседей. Однако и у нее есть своя ахиллесова пята: по оценкам, около 40% зерна и масличных Саудовская Аравия ввозит через восточные порты Персидского залива. Если кризис затянется, давление сместится и на внутреннюю логистику королевства, а роль «сухопутного моста» для всего региона начнет повышать внутренние транспортные издержки.

Оман выглядит относительно устойчивее потому, что имеет выход в Аравийское море и Индийский океан в обход Ормуза, а значит, способен брать на себя часть перенаправленных потоков. Именно порты Салала и Сохар Reuters уже называет ключевыми альтернативными точками входа в условиях кризиса. Но устойчивость Омана относительна: когда один и тот же маршрут начинает обслуживать не только собственный импорт, но и значительную часть регионального транзита, это быстро создает перегрузку, удорожание и давление на инфраструктуру. Так что Оман в случае затяжной блокады окажется не вне кризиса, а внутри него — просто в роли более устойчивого, но все равно перегруженного узла.

Дополнительный и куда более тревожный риск — это вода. В странах Залива опреснение не дополнение к водной системе, а ее основа. По данным Circle of Blue, опреснение покрывает 77,3% всего спроса на воду в Катаре, 67,5% — в Бахрейне, 52,1% — в ОАЭ, 42,2% — в Кувейте, 31% — в Омане и 18,1% — в Саудовской Аравии. Если смотреть именно на питьевую воду, зависимость еще выше: около 99% в Катаре, более 90% в Бахрейне и Кувейте, 86% в Омане, 70% в Саудовской Аравии и 42% в ОАЭ. Это означает, что любой удар по опреснительным мощностям, энергосистеме, которая их питает, или по морской логистике реагентов и оборудования переводит кризис из экономической плоскости в гуманитарную.

ИНДИЯ НА ГРАНИ ПОСЕВНОГО РИСКА

Следующий удар принимает Южная Азия — и прежде всего Индия, которая в этой системе оказывается не просто крупным рынком, а ключевым узлом глобального аграрного баланса.

Индия — один из крупнейших в мире потребителей удобрений, и именно это делает ее особенно чувствительной к сбоям в поставках из региона Персидского залива. До кризиса до 30% импорта карбамида и других азотных удобрений приходилось именно на этот маршрут. Уже к концу марта правительство начало экстренно диверсифицировать закупки, наращивая контракты с поставщиками из Северной Африки, Юго-Восточной Азии и других регионов. Формально запасов достаточно, чтобы пройти ближайшие месяцы без дефицита, но сама срочность решений говорит о риске: задача — не допустить срыва посевной кампании.

Для Индии это кризис с отложенным эффектом. Он не проявляется в пустых полках сегодня, но начинает работать через экономику сельского хозяйства. Дорожают удобрения — растет себестоимость. Дорожает топливо — увеличиваются расходы на технику и перевозки. В итоге фермер платит больше уже сейчас, а потребитель — через несколько месяцев. В стране с населением более 1,4 млрд человек даже умеренный рост цен на базовые продукты быстро превращается в фактор социальной напряженности.

СТРАНЫ АЗИИ И КРИЗИС ЕДЫ

Однако самый тяжелый сценарий складывается не в Индии, а в куда более уязвимых странах Африки и части Азии — там, где продовольственная система изначально работает на пределе. Речь идет о государствах Восточной Африки, Сахеля, отдельных странах Южной и Юго-Восточной Азии, где значительная часть населения зависит либо от импорта базовых продуктов, либо от международной продовольственной помощи. По оценкам международных организаций, в ряде таких стран до 40–60% потребления зерна покрывается за счет внешних поставок, а государственные резервы зачастую ограничены несколькими неделями или, в лучшем случае, несколькими месяцами.

У этих стран нет финансовой подушки, которая позволила бы быстро нарастить закупки на фоне роста цен. У них нет устойчивых систем субсидирования, способных сгладить скачки стоимости. И, что не менее важно, у них нет диверсифицированной логистики: они зависят от тех же глобальных маршрутов, которые сегодня начинают давать сбой. В результате любой внешний шок практически сразу трансформируется во внутренний кризис.

Цепочка здесь работает жестко и без временного запаса. Удобрения дорожают, фермеры сокращают или вовсе отказываются от части посевов. Это приводит к падению урожайности, параллельно растут цены на импортируемые продукты: зерно, растительные масла, корма.

В бедных странах до 50–70% доходов семьи уходит на еду. Это означает, что даже умеренный рост цен мгновенно сокращает доступ к продуктам. Люди начинают экономить на качестве питания, сокращают количество приемов пищи. В таких условиях кризис быстро выходит за рамки экономики и становится гуманитарным. И именно здесь блокировка Ормуза перестает быть новостью международной политики, превращаясь в реальную угрозу выживания. Это уже не вопрос стоимости нефти или удобрений, а вопрос доступности хлеба, риса и базовых продуктов. Если перебои сохранятся на нескольких месяцев, это может привести к локальным продовольственным кризисам, росту недоедания, усилению миграционного давления и социальной нестабильности. История показывает, что именно скачки цен на еду чаще всего становятся триггером протестов и политических потрясений — и в этом смысле Ормуз сегодня начинает влиять не только на рынки, но и на устойчивость целых государств.

ДОРОГАЯ ЛОГИСТИКА – ДОРОГАЯ ЕДА

Европа на этом фоне выглядит устойчивее, но это устойчивость без права на самоуспокоение. Прямой угрозы пустых полок здесь пока нет, однако удар уже пришелся по самой основе европейской экономики — по энергии, транспорту, промышленным издержкам и инфляционным ожиданиям. К концу марта в еврозоне стало очевидно: ближневосточный кризис больше не воспринимается как внешний шум. Он уже встроился в европейскую цену газа, в стоимость топлива, в расчеты бизнеса и в будущую цену продуктов питания. В марте инфляция в еврозоне ускорилась до 2,5%, превысив целевой уровень ЕЦБ, и главным драйвером этого ускорения стал рост цен на энергоносители.

Особенно чувствительно Европа реагирует на газ. По данным Reuters, к 26 марта европейские цены на газ выросли более чем на 70% на фоне войны вокруг Ирана, закрытия Ормуза и повреждения части катарских экспортных мощностей СПГ. Для континента это означает не только более дорогие счета за энергию, но и новую волну удорожания во всей цепочке — от химической промышленности до продовольственного производства. Европейская комиссия уже призвала страны ЕС начинать заполнение подземных газовых хранилищ раньше обычного, причем на фоне того, что общие запасы в ЕС опустились примерно до 28%, а в отдельных странах положение еще хуже.

На первый взгляд может показаться, что Европа научилась жить в режиме дорогой энергии еще после кризиса 2022 года. Но нынешняя ситуация отличается тем, что новый шок накладывается на еще не до конца восстановившуюся промышленность и слабый экономический рост. Даже там, где статистика формально выглядит неплохо, под ней скрывается нервозность. Так, производственный PMI еврозоны в марте поднялся до 51,6 — максимума за 45 месяцев, но Reuters отдельно подчеркивает, что рост сопровождался самыми высокими с октября 2022 года издержками на сырье и логистику, а деловые ожидания ухудшились. Иными словами, предприятия пока еще работают, но уже работают в условиях более дорогого топлива, более дорогих поставок и более дорогого кредитного будущего.

Для европейского потребителя все это неизбежно сводится к простому, но неприятному уравнению. Дорожает энергия — дорожает переработка. Дорожает перевозка — дорожает импорт и внутренняя логистика. Дорожает газ — растут издержки у производителей удобрений, пищевой промышленности, холодильных складов, тепличного сектора. В итоге Европа получает не мгновенный дефицит, а растянутую во времени волну продовольственной инфляции. Reuters уже фиксирует, что в Германии гармонизированная инфляция в марте ускорилась до 2,8% после 2,0% в феврале, а цены на энергию выросли на 7,2% в годовом выражении. Экономисты прямо предупреждают, что энергетический шок и возможные перебои с удобрениями со временем начнут сильнее отражаться и на ценах на продукты.

При этом Европа уязвима не только как рынок потребления, но и как пространство сложной логистики. Если кризис в Ормузе совпадет с дальнейшими проблемами на других морских маршрутах, континент столкнется уже не просто с дорогой энергией, а с эффектом наложения нескольких сбоев сразу. Длиннее становятся маршруты, выше — страховые премии, дороже — контейнерные и танкерные перевозки. Это означает, что даже те товары, которых физически достаточно, будут приходить медленнее и обходиться дороже. Для богатых экономик это не катастрофа в буквальном смысле, но это устойчивое давление на домохозяйства, особенно на семьи с низкими доходами, и дополнительный удар по конкурентоспособности европейской промышленности.

Поэтому главный риск для Европы — не голод, а затяжное подтачивание устойчивости. Не обвал, а медленное удорожание жизни. Не гуманитарный коллапс, а новая стадия инфляционной усталости общества. Европа действительно устойчивее многих других регионов, но вовсе не неуязвима: Ормуз может не лишить ее еды, но вполне способен сделать эту еду заметно дороже, а экономику — еще более нервной и политически чувствительной.

АЗЕРБАЙДЖАН: БАЛАНС НА ТОНКОЙ ГРАНИ

Для Азербайджана этот кризис выглядит двояко. С одной стороны, как экспортер нефти и газа страна получает краткосрочный ценовой выигрыш: дорогие углеводороды поддерживают экспортные доходы. С другой, внутренний рынок от мирового подорожания не изолирован.

По данным Госкомстата, в январе–феврале 2026 года цены на продовольствие в Азербайджане уже были на 6,8% выше, чем годом ранее. При этом в стране сохраняется зависимость от импорта части продовольствия, сырья и аграрных компонентов, а импорт удобрений в январе–феврале 2026 года, по данным, основанным на таможенной статистике, резко вырос в стоимостном выражении. Это означает, что мировой логистический и ценовой шок будет заходить в Азербайджан не только через бензоколонку, но и через себестоимость хлеба, мяса, овощей, молочной продукции и всего того, что зависит от кормов, топлива, упаковки и перевозки.

При этом Баку находится в более устойчивом положении, чем многие чистые импортеры энергии. У Азербайджана есть собственная энергетическая база, внутреннее сельхозпроизводство и более диверсифицированная внешняя торговля, чем у стран, полностью завязанных на морской импорт через Персидский залив. Но устойчивость не означает неуязвимость. Если мировые цены на зерно, удобрения, корма и перевозки закрепятся на высоком уровне на месяцы, инфляционное давление внутри страны усилится, а социальная чувствительность темы продуктов питания возрастет. Особенно болезненно это скажется на семьях с фиксированными доходами и на фермерах, для которых резко дорожают все входящие ресурсы.

Это означает, что основной риск для нас не дефицит, а подорожание. Причем постепенное, но устойчивое. Ситуацию частично смягчает нефть. Цена Azeri Light превысила 128 долларов при бюджетной цене 65. Это дает государству ресурс для поддержки рынка. Но это не защита, а лишь инструмент сглаживания.

Если кризис затянется, Азербайджан столкнется с классической моделью давления: сверху — рост доходов от нефти, снизу — рост цен на продукты. И баланс между ними станет ключевым фактором социальной стабильности.

Не менее серьезен и вопрос: может ли за Ормузом последовать дальнейшая блокировка морских путей? Прямого ответа пока нет, но риски расширения кризиса уже обсуждаются. Reuters пишет, что из-за сочетания войны вокруг Ирана и угроз в Красном море компании снова массово уводят суда в обход Суэца и Баб-эль-Мандеба вокруг мыса Доброй Надежды, что удлиняет доставку на 10–14 дней и добавляет к каждому контейнеру еще 1500–4000 долларов надбавок. AP, в свою очередь, напоминает, что Баб-эль-Мандеб обеспечивает около 12% мировой торговли, а значит, совпадение двух кризисов — в Ормузе и на южном входе в Красное море — способно превратить региональный конфликт в полноценный шок для всей морской торговли Евразии.

Если такой сценарий реализуется, последствия будут уже не просто инфляционными, а структурными. Мир столкнется с удлинением цепочек поставок, дефицитом судов, скачком страховых и фрахтовых ставок, перебоями в поставках топлива, удобрений, химии, продовольствия и промышленных компонентов. Тогда кризис перестанет быть только ближневосточным: он ударит по Европе, Южной Азии, Африке, Черноморскому региону и Южному Кавказу.

Для Азербайджана это будет означать ускорение импортируемой инфляции, давление на продовольственный рынок и необходимость еще активнее опираться на внутреннее производство, диверсификацию импорта и альтернативные сухопутные коридоры. На этом фоне Ормуз уже нельзя воспринимать как далекую географию. Это узкий пролив, через который сегодня проходит не только нефть, но и цена глобальной стабильности.

***

Война Израиля и США с Ираном создала миру кризис, который начался с нефти, но может закончится хлебом. Кризис, который рождается в узком проливе на карте, но доходит до каждой кухни — от Дохи до Дели, от Берлина до Баку.

Ормуз сегодня — это не просто геополитика и не только экономика. Это точка, где сходятся энергия, логистика и продовольствие. И если раньше мир мог позволить себе воспринимать такие риски как временные, то теперь становится ясно: система слишком взаимосвязана, чтобы сбой оставался локальным. Главный риск даже не в сегодняшнем дне, а в горизонте ближайших месяцев. Если перебои в Ормузе и смежных маршрутах сохранятся, мир войдет в фазу, где продовольственная стабильность станет не гарантией, а переменной. Где доступ к еде будет все больше зависеть не от урожая, а от логистики и цены.

Для Азербайджана это означает необходимость действовать на опережение: укреплять внутреннее производство, диверсифицировать поставки, снижать зависимость от внешних шоков. Потому что в новой реальности устойчивость измеряется не только объемом экспорта, но и способностью защитить внутренний рынок.

…Ормуз остается узкой полоской воды. Но сегодня через него проходит куда больше, чем нефть и газ. Через него проходит предел устойчивости глобальной экономики — и, в конечном счете, цена спокойствия и даже выживания для миллионов людей.

В ее пластике — ни одного лишнего движения. Она выходит на сцену так, будто делала это всегда: уверенно, спокойно, с тем внутренним чувством ритма, которое не выучишь по учебникам. В одном спектакле — почти хрупкая, в другом — резкая, ироничная, живая. Легко меняет интонации, жанры, состояния и в этом есть что-то большее, чем просто актерская техника. Скорее, умение заново собирать себя каждый раз, выходя к зрителю.

Еще недавно о ней говорили совсем в другом контексте. История Анастасии Бектимировой, прозвучавшая в ее откровенном видеообращении, стала одной из самых обсуждаемых: домашнее насилие, тяжелые травмы, потеря глаза, операции и попытка добиться справедливости. Молодая женщина, мать двоих детей, тогда обращалась к обществу за поддержкой — и ее услышали не только в Баку, но и далеко за его пределами.

Сегодня она снова на виду — но уже в другом свете. Театр вошел в ее жизнь почти случайно, будто тихо открыл дверь в момент, когда прежняя реальность окончательно разрушилась. И оказалось, что сцена может быть не только работой или мечтой из прошлого, но и способом дышать, держаться, идти дальше.

В своем интервью Vesti.az Анастасия Бектимирова говорит о том, как из нулевой точки — почти без опоры — начинается новая жизнь, в которой есть место и боли, и силе, и роли, которую она выбирает сама.

- Анастасия, нельзя не отметить твое по-настоящему удивительное преображение — из человека, прошедшего через тяжелые испытания, в блистательную актрису занятую сразу в нескольких театральных проектах. Как получилось, что сцена стала частью твоей жизни?

- Если честно, то сама до сих пор не понимаю, как меня позвала театральная стезя, потому что после всех происшествий в моей жизни, я меньше всего о ней задумывалась. Хотя окончила 9 классов Бакинской Академии хореографии, потом уехала в Москву учится на психолога и параллельно поступила на мастер–класс Валерия Сергеевича Золотухина при Театре на Таганке. Проучилась пять лет…. А потом семья, дети, вся эта трагедия. Тема для меня казалась полностью закрытой.

 А недавно подсчитала: я только за последний год отыграла 11 спектаклей. И все настолько естественно, спокойно и гармонично складывалось и складывается в этом направлении, что, наверное, так оно и должно было случиться.

Началось же с того, что руководитель и режиссер творческого коллектива театральной мастерской «Два стула» Лала Алиева-Клычкова ставила «Мэри Поппинс» и ей нужен был хореограф. Я с радостью согласилась помочь, так как это моя специализация, я окончила в свое время хореографическое училище. Мэри Поппинс должна была играть актриса русского драматического театра, но за короткое время до премьеры, она вынуждена была отказаться от роли. Начала репетировать другая артистка, но через неделю из-за семейных обстоятельств и она отказалась играть.  Для любого театра это форс-мажорная ситуация и поскольку я уже знала наизусть роль, танцы, мизансцены, то решили ввести в роль меня.

Мы отыграли спектакль на сцене Оперной студии при бакинской музыкальной академии в октябре, было очень много детей, постановка прошла «на ура» и директор студии предложил сыграть ее несколько раз на новогодние праздники. Так я вошла в актерскую труппу «Два стула».

Лала-ханум в это время работала над новым большим проектом «Зов через Вселенную» и анонсируя его сказала, что видит меня в одной из главных ролей – космической богини Силибы.  Мы успешно отыграли две премьеры подряд, опять же на площадке Оперной студии…

Ну и понеслось: меня познакомили с режиссером Алидой Махмудовой, которая хотела ставить Play Specific в формате кафе и ей была нужна актриса. Я ей понравилась. Потом я уже сама стала знакомиться с режиссерами. Просто подходила после спектаклей, представлялась, показывала свое портфолио, предлагала услуги в качестве актрисы, балерины, хореографа… Так я познакомилась с Аждаром Улдуз.

- Play Specific – это новый театральный формат для Баку. Давай поговорим немного о нем.  

- Ну если обобщать, то Play Specific — это театральные постановки, созданные для конкретного, обычно нетеатрального пространства, которое становится полноправным участником действия. Вместо сцены может использоваться все что угодно: кафе, аэропорты, заброшенные заводы, квартиры, музеи, улицы или парки. При этом локация превращается в элемент сюжета. Формату уже лет 20 и впервые он был апробирован в Европе, где он весьма популярен и по сей день. Я видела подобные постановки в Москве, Санкт-Петербурге…

В нашем случае, спектакль «Недопитый кофе» разыгрывается в кафе, очень камерная обстановка на 20-30 человек, уютное пространство, актеры находятся буквально за соседним столиком от зрителя и это создает определенную вайп-атмосферу. Мы сыграли этот спектакль 4 раза на разных площадках, и я поняла, что запросы на подобный театральный формат есть.

У Алиды-ханум к этому моменту были уже проекты, связанные с кино. Аждара же заинтересовал формат Play Specific, и он написал историю для конкретного ресторана, которая состояла из двух актов, а третий выбирал сам зритель.

- То есть, финал пишет зритель? Получается, полная импровизация?

- Не совсем. Если «между нами», то на самом деле в продолжении данного спектакля может быть только три развития сюжета и зритель проголосует за один из… Четвертый варианты не то, что не предусмотрен, он просто невозможен – открытый конец. И поэтому зрители голосуют за один из трех. На каждый из них у нас есть заготовки. Поэтому это скорее импровизация для тех, кто пришел на спектакль, а не для актеров.

- Вообще тебе нормально играть перед, прости, жующей публикой?

- Меня лично это никак не умоляет, кроме того, действие начинается среди зрителей, то есть они прямые участники происходящего. К том же, умение вжиться в роль, работать с любым зрителем и на любой площадке – это часть актерской профессии и, если хотите, уровень профессионализма.  

- Насколько я понимаю, сейчас ты в основном задействована в проектах Аждара Улдуз и не только как актриса, но и в некотором роде, как продюсер и его правая рука…

- Он называет меня «тяни-толкай» … У Аждара много готовых сценариев, что-то он буквально вытаскивает из закромов, периодически мы проводим совместный мозговой штурм и решаем, какая из постановок наиболее актуальна и какой из площадок это будет интересно. Также мы работаем на запросы конкретных мест и конкретных заведений.

Стараемся постоянно обновлять и насытить репертуар разными направлениями: комедия, трагедия, детектив, мюзикл… Чтобы зрителю было с нами интересно. Сегодня мы все это объединили в единый проект – Sirenity, который совмещает в себе актеров различных театральных трупп.  Когда я пришла, у Аждара была уже был сформированный актерский состав, но мы также привлекаем артистов из других театров под те или иные проекты.

- Это все профессиональные актеры?

- Далеко не все и нам это не принципиально. Во-первых, потому что мы как правило подбираем актеров под образ. Во-вторых, нам очень важно присутствие в артисте самобытности, способности пропустить образ через себя. Мы пытаемся достать из человека ту самую чистую волну искренности в работе над ролью. Ну и в-третьих, так как состав на площадке смешанный, то все очень быстро учатся друг у друга…  Мы верим, что если у человека есть способности и большое желание, то у него непременно все получится на сцене.   Скажем так, у нас театр искренности и инициативы и именно это приветствуется в первую очередь.

- Прости за приземленный вопрос, но все озвученные тобой выше роли, спектакли, проекты как-то оплачиваются или это все на личной инициативе и любви к искусству?

- Какие-то оплачиваются, естественно, актерам тоже нужно на что-то жить. Какие-то проекты мы выпускаем на чистой инициативе и представляем зрителю бесплатно. Если мы говорим о формате Play Specific в кафе или ресторанах, то они, естественно, все комерчерческие.  Спектакли театральной мастерской «Два стула» на площадке Оперной студии также оплачиваются. Опять же, есть и бесплатные проекты. Например, тот же «Анфельд» на сцене Кирхи.

- Кстати, в последний раз мы встречались именно на этом проекте, который рассказывает о судьбе немцев, высланных из Шамкира в 40-х годах прошлого века, почти сразу после начала войны. Вы приурочили спектакль к трагедии Ходжалы…

- Аждар хотел сыграть «Анфельд» именно на сцене Зала камерной и органной музыки Азербайджанской консерватории в зале Лютеранской кирхи. Это очень символично, сама кирха была построена в Баку для немцев-лютеран в 1898-м году, а первые переселенцы из Германии прибыли в Азербайджан еще в начале XIX века.

И так сложилось, что нам удалось выйти на Германо-Азербайджанское культурное общество и профессор Чингиз Абдуллаев помог нам буквально на государственном уровне организовать данное мероприятие.

Судьбы немецких беженцев, которых отправили на верную гибель именно по национальному признаку, как только началась война и, судьбы ходжалинцев во многом переплетаются.  Это трагедия народов на азербайджанской земле, но между тем, даже в такие страшные дни откликаются темы добрососедства, личной ответственности и личной порядочности. И, конечно же, показывается, что больше всего в такие моменты страдают женщины и дети…

- Образ твоей героини в данном спектакле чем-то напоминает твою жизненную историю. Как ты себя чувствовала, примеряя эту роль?

- Пожалуй стоит начать с того, что я все-таки профессиональная актриса и сценический образ для меня всего лишь часть работы. Я умею отделять собственную личность от актерства.

Что же касается аналогии между мной и героиней, то из похожего здесь только эпизод с домашним насилием со стороны мужчины, который и я и она пережили. А сами истории конечно же, разные: я любила своего супруга, меня не выдавали замуж насильно, мы планировали ребенка… Так что, когда мои друзья, присутствовавшие на спектакле задали похожий вопрос, я искренне ответила, что у меня с моей героиней совершенно разные вводные данные и никакой попытки переноса ее истории на себя, не было изначально.

- История, показанная на сцене, относит нас в 41-й год прошлого века. Речь идет о немецкой семье… Но все те же темы: семейное насилие, давление со стороны старшего поколения, ментальные установки … 

- После того, как моя история получила огласку, мне много писали и до сих пор продолжают писать женщины не только из Азербайджана, но из России, Турции, Израиля, Франции, Америки… География обширная, истории разные, но тема общая – физическое и психологическое насилие со стороны мужчин, свекрови, старшего поколения.

Более того, я продолжаю консультировать, как психолог, в том числе и семейные пары. И вывод один: проблема домашнего насилия не является проблемой сугубо Азербайджана. Несмотря на XXI век, она актуальна во всем мире и не зависит от нации, социального уровня, образования и т.д. Говорить об этом конечно же следует, в том числе и посредством искусства…

- Так театр все-таки должен воспитывать зрителя или быть некой развлекательной отдушиной для него? Мне кажется, что наши режиссеры и сценаристы не большие любители озвучиваются темы, действительно волнующие общество…

- Не могу с этим согласиться. Возьмем, к примеру спектакль театра «Два стула» «Зов через Вселенную» … В нем поднимается сразу несколько актуальных и волнующих азербайджанского зрителя проблем. Это и селективные аборты, и давление ментальных установок, и родительские манипуляции…  Также спектакли, которые мы ставим в рамках проекта Sirenity, как на театральных, так и на клубных площадках. Они интересны и нам, и зрителю именно тем, что посредством искусства показываются истории, которые можно наблюдать в каждом доме, в каждом подъезде …

Та же пьеса, представленная в Кирхе: с одной стороны, она, прежде всего, воспроизводит исторические события тех далеких дней, повествующие о массовом выселении немцев из Азербайджана и помощи шамкирцев семьям, подлежащим депортации в Казахстан. С другой, через истории героев, мы доносим актуальные и по сей день проблемы родительского контроля, насильственного замужества, снобизма, ментальных установок, домашнего насилия….

Вспомните слова главной героини, которую дочь обвиняет в том, что она не пустила ее выйти замуж за любимого, насильно выдала замуж и, в результате, дочь подвергалась систематическим избиениям со стороны мужа: «Значит ты недостаточно показывала ему свою любовь»… Нечто подобное слышала я, в разных интерпретациях, озвучивая свою трагедию. Подобное слышат тысячи других женщин, подвергающихся насилию со стороны своих мужей и партнеров. 

- Но не у всех, как у тебя хватает смелости, выступить с этой проблемой публично…

- Когда я вышла в социальные сети со своей историей, то это был некий манифест.  Да и выхода другого, я в то время, по сути, не видела. Я не была публичным человеком, обычная «мужнина жена». Сидела дома практически взаперти. А после того, как история получила огласку и мне стали писать тысячи женщин, причем из разных стран, я вначале даже растерялась. Я не хотела публичности, не хотела говорить с прессой на эту тему… Меня убедила подруга, которая сказала, что, возможно, моя история и ее продолжение может дать подпитку многим другим женщинам, которые сегодня находятся в сложной жизненной ситуации…

Но весь парадокс в том, что моя история ведь ничего не поменяла. Насилие в семьях продолжается. Мне не так давно пришлось прятать у себя дома малознакомую женщину с тремя детьми, пока в ситуацию не вмешались ее родственники. Опять, надолго ли это затишье в данной конкретной семье – неизвестно. Несколько раз вмешивалась в конфликты на улице, когда мужчина поднимал руку на женщину даже не стесняясь прохожих. И кого-то удавалось увести из этой ситуации, а кто-то говорил: «Все в порядке. Мы с мужем разберемся».

И основная проблема в том, что большая часть женщин не знает куда им обращаться за помощью…

- В Азербайджане действуют «горячие линии» для помощи женщинам в кризисных ситуациях, работают государственные и общественные центры поддержки, которые, в том числе и предоставляют им убежище…

- Тем не менее большинство женщин ничего об этом не знает. В Москве номера телефонов «горячих линий» распечатаны на билбордах, их видно с каждого угла. У нас же их нужно искать.

Про хостелы и кризисные центры многие женщины даже не слышали. А те, кто знает… Женщине с детьми на руках очень сложно решиться уйти в хостел. Начиная от физического страха быть найденной мужем-тираном, непонимания своего будущего и заканчивая чисто бытовых вещей. Ведь дома все: детские игрушки, питание, вещи, постельные принадлежности, лекарства… Там целая жизнь, которую ты не запихнешь в маленькую сумочку.

Поэтому женщины чаще звонят на «102». Когда я в первый раз вызвала полицию, они вначале начали разбираться: кто первый начал ссору, потом сказали, что у него на руке тоже есть синяк и посоветовали мириться. Во второй раз, пока полиция ехала, муж успокоился и уснул. Представитель правоохранительных органов этому даже обрадовался и рекомендовал мне не шуметь: отоспится и все наладится. Только после третьего раза мне выдали справку в полиции о том, что у нас неблагополучная семья. Но опять же его отпустили домой. А потом я осталась без глаза…

Когда после видео меня вызвали в Государственный комитет по проблемам семьи, женщин и детей, там долго удивлялись, почему полиция, выдав нам справку о неблагополучной семье, не предоставила данные о нас комитету. Выяснилось, что они должны были взять нас под свой контроль и тогда, возможно, до такой трагедии дело бы не дошло.   

- Ты сегодня уже имеешь определенный опыт, оказываешь психологическую поддержку многим женщинам. Тебе не хотелось бы создать собственный проект и сделать эту помощь более масштабной? Тем более, сегодня тема домашнего насилия, снова в приоритете государственного контроля.          

- Если честно, я в эту сторону пока не думаю. У меня элементарно сейчас недостаточно энергии на те или иные самостоятельные социальные проекты. Все на что меня хватает, это пронести ту или иную тему через театр и постановки Аждара Улдуз. В его спектаклях я с радостью играю.

Ну а вообще, должны конечно же существовать четкие протоколы по котором должны действовать и жертвы, и государственные органы, и неправительственные организации. И, вполне возможно, что они существуют, но о них никто не знает. Я имею ввиду, непосредственно женщин, которые попали в сложные ситуации. Более того, законодательство постоянно меняется в улучшение ситуации. Правда грустно, что нововведения появляются благодаря очередному трагичному случаю, а не как акт его предотвращения. И конечно же, население должно широко оповещаться и знать где и как искать защиту и понимать, что государство точно защитит. Телефоны горячих линий, адреса кризисных центров, центров реабилитации детей и женщин, ставших жертвами семейного насилия – все это должно быть вывешено на билбордах, рекламироваться в социальных сетях, по телевидению, раздаваться в виде буклетов… Чтобы мужчины тоже это все видели и понимали, что агрессия и жестокость по отношению к жене или ребенку не останутся без ответа.

Когда ситуация случается, то в моменте ни одна женщина не будет залезать в интернет и выискивать специализированные номера. И не каждая женщина знает, что если там на нее подняли руку, неважно, свекровь, отчим, муж, брат – что ей делать.  Поэтому подавляющее большинство звонит на 102 или 112, приезжают представители правоохранительных органов, которые тоже мужчины и в подавляющем большинстве не проходили никаких тренингов, не знают и не могут помочь женщине и действуют чаще согласно «бытового протокола». Задают вопросы по типу: а почему ты с ним вообще жила? а почему тогда от него рожала? а почему не ушла? Я бы вообще убрала из общества эти фразы, потому что в каждой такой ситуации масса подводных камней, о которых мало кто знает и мало, кто говорит. История про бабушку, которая ушла от мужа-тирана босиком по снегу с шестью детьми – не работает, потому что у этих историй разный характер героев, разные вводные данные и разное понимание куда бежать.

Ну, наверное, если бы было куда-то уйти, я бы ушла, и любая другая ушла бы. А так получается, что ты и без денег, без работы, и не знаешь куда идти, и тебе элементарно страшно. И это самое главное, потому что большинством женщин движет элементарный страх - лишний раз шелохнуться, чтобы не стало еще хуже; забиться в угол просто потому, что в нем хотя бы есть на что опереться. А если ты подашь голос, ты не знаешь, чем это обернется - вторым ударом или вообще смертью. И он, вроде хороший отец, о детях заботится, пальцем их не трогает, все им покупает, оплачивает.

Поэтому обвинять женщину в том, что вовремя не ушла, что рожала, по меньшей мере неэтично. И в конце концов ситуация не случается в момент: и жила с человеком, рожала от него хотя бы потому что ты тогда испытывала чувства. И ты привыкаешь к настроению, характеру, первым всплескам агрессии, пытаешься шлифовать, угождать, засовываешь себя в рамки - общества, мнения, чужих страхов, менталитета, претензий… Чтобы тебя же не осудили, что бы ты не стала еще виноватее. Учишься молчать и свыкаешься с мыслью: ну наверное так все живут. И в этом глубочайшая ошибка.

- Сегодня мы можем говорить, что сцена и театральные проекты стали для тебя своего рода психотерапией?

- Безусловно. Мне нравится вживаться в новые роли, примерять судьбы разных героев. Я, по сути, многоплановая актриса и поэтому мне безумно интересно пробовать себя, как в роли драматической героини, так и в комедии… Кроме того, открылось мое новое качество, как организатора, продюсера, соавтора идей.

А еще радостно отмечать, что у творческого Баку в последние несколько лет как будто открылось второе дыхание. Это и новые театральные пространства, и разного рода творчества перфомансы…, и я как будто часть этого возрождения.  Все это конечно же вдохновляет и заставляет двигаться вперед.

Современные войны – это далеко не всегда и вовсе не обязательно танки у границы и диверсанты в горах. Иногда удар наносят иначе — из-за экрана телефона, из анонимного Telegram-аккаунта, из чужого номера, зарегистрированного за границей, из липового видео, склеенного на скорую руку, из грязной лжи, которую пытаются выдать за «сенсацию». На первый взгляд все это похоже на обычную помойку социальных сетей: очередной блогер орет в камеру, очередной эмигрантский канал обещает «разоблачение», очередная публикация на сомнительном сайте пытается раздуть скандал из ничего. Но за этой, казалось бы, мелкой и даже карикатурной возней может стоять совсем не мелкая задача: ударить по государству через семью президента, через женщину, через частную жизнь, через искусственно созданный скандал, который должен был превратиться в инструмент давления, шантажа и политической манипуляции. Ну и конечно же, наживы…

Именно такой выглядит история, материалы которой обнародовала Служба государственной безопасности Азербайджана. То, что долго подавалось как «разоблачения», «сливы», «сенсационные признания» и прочая дешевая мишура эмигрантского блогерского жанра, на деле оказалось куда более грязной и одновременно куда более примитивной схемой. В ее центре — попытка шантажа семьи президента Азербайджана Ильхама Алиева, использование фальшивых фото- и видеоматериалов, координация действий из-за рубежа, а также очевидное стремление превратить ложь в оружие политического давления. Главной «мишенью» так называемых забугорных «борцов за светлое будущее» Азербайджана, стала молодая невестка главы государства Алена Алиева.   

По информации, представленной в сюжете İTV, а затем разошедшейся по другим СМИ, одновременно с запуском кампании по распространению клеветнических материалов некое лицо пыталось выйти на связь с высокопоставленными должностными лицами Азербайджана через свои аккаунты в социальных сетях, электронную почту и мобильный номер, зарегистрированный за рубежом. Находясь вне страны, этот человек шантажировал адресатов видеоматериалами, которые, по его утверждению, якобы имели прямое отношение к Алене Алиевой. Цена молчания была названа без стеснения и без фантазии — 5 миллионов евро. То есть речь шла уже не о сплетне ради сплетни, а о прямом вымогательстве, об уголовной схеме, где клевета должна была конвертироваться в деньги, а грязный монтаж — в политический эффект.

По данному факту было возбуждено уголовное дело. В результате оперативно-розыскных мероприятий задержан гражданин Азербайджана, фигурирующий в материалах под инициалами Ф.С. Как подчеркивается, его личность пока не раскрывается из-за отсутствия судебного решения. Однако показания, которые он дал в ходе следствия, уже позволяют увидеть не просто контуры отдельного преступления, а архитектуру целой информационной провокации.

Согласно этим показаниям, 11 февраля задержанный пытался связаться с блогером Мехманом Гусейновым и написал ему в Facebook с просьбой отправить соответствующие видеоматериалы. Вскоре после этого, как утверждается, материалы были пересланы ему Эльманом Алиевым и Заки Салимовым. Причем, по его словам, Эльман Алиев направил даже два видео. Но здесь начинается самое интересное. Даже сам человек, который пытался использовать эти материалы для шантажа, после просмотра усомнился в их подлинности. Эта деталь чрезвычайно показательна. Потому что она разрушает ключевую легенду всей этой кампании: будто бы речь шла о неких «реальных компрометирующих данных», которые якобы просто «всплыли» наружу. Нет. Даже внутри самой схемы, среди ее участников и посредников, возникали сомнения в достоверности того, чем они оперировали. То есть перед нами с самого начала была не правда, которую кто-то решил скрыть, а ложь, которую кто-то решил выгодно продать, масштабно распространить и политически упаковать.

Далее задержанный, как сообщается, пытался выйти на связь уже непосредственно с членами семьи президента — Мехрибан Алиевой, Арзу Алиевой и Лейлой Алиевой — через Facebook, заявляя, что располагает материалами из личной жизни и хочет связаться с ними. Не получив ответа, 15 февраля он направил письмо через сайт Фонда Гейдара Алиева, указав свои контактные данные и дав понять, что в случае отсутствия реакции распространит эти материалы по всему миру. Здесь важно понимать: это уже не хаотическая активность сумасшедшего одиночки, не «эмоциональный порыв» и не маргинальная выходка. Это целенаправленное, последовательное выстраивание линии шантажа, где сначала идет попытка установить контакт, затем формулируется угроза, затем выставляется цена, а параллельно запускается шумовая завеса в виде блогеров, роликов, комментариев и псевдоразоблачительных публикаций.

Но решающий удар по всей этой конструкции нанесло не красноречие участников, а факты следствия. В сюжете İTV было прямо заявлено, что изображения, найденные в телефоне задержанного, были взяты с сайтов категории 18+. Более того, в материале отмечается, что женщина, запечатленная на кадрах, известна на подобных ресурсах под псевдонимом Amber Lulu. Следователи установили ее настоящее имя и адрес проживания, а также выяснили, что в ее открытых аккаунтах в социальных сетях имеется множество фотографий. Иными словами, вся кампания, разворачивавшаяся вокруг имени Алены Алиевой, была построена на крупной, циничной и технологически оформленной лжи. Не на утечке, не на компромате, не на расследовании, а на банальной подмене личности и фабрикации.

Вот тут и рассыпается тот дешевый пафос, с которым все это пытались подавать отдельные блогеры. Потому что «борьба за правду» заканчивается в тот момент, когда твой «сенсационный материал» оказывается скачанным с порно-ресурса и привязанным к другому человеку. «Гражданская смелость» заканчивается там, где начинается шантаж на 5 миллионов евро. «Независимая журналистика» заканчивается в тот момент, когда выясняется, что кто-то не только распространял фейк, но и, судя по опубликованным данным, договаривался о том, как усилить реакции, накрутить интерес и поддерживать тему в повестке за деньги.

В этой связи особое внимание привлекают материалы, касающиеся Мехмана Гусейнова. Еще 4 февраля он, выступая в эфире проживающего в США журналиста Исмаила Джалилова, сделал признание, которое само по себе выглядит более чем показательно. По данным İnsanoid.com, Гусейнов заявил, что не исключает получения фотографий из российских разведывательных источников.

«Возможно, вам интересно, кто мне это передал. Для меня это не имеет значения. Это могла быть даже российская разведка. Когда Ильхам Алиев был в Давосе… мне написал человек в Telegram… и отправил фотографии Алены… Переписка была на русском языке», — сказал он.

Уже в этих словах слышится не политическая принципиальность, а моральное разложение: человеку «неинтересно», кто и зачем подбрасывает ему материал, лишь бы тот подходил под нужную атаку. Какая разница, кто дергает за нитки, если можно выйти в эфир и объявить себя борцом за истину?

Но и это еще не все. В социальных сетях была обнародована переписка неизвестного лица с Мехманом Гусейновым в WhatsApp, где обсуждалось получение дополнительных реакций на видеоролик об Алене Алиевой за денежное вознаграждение. Согласно опубликованным фрагментам, речь шла об оплате в размере 10–20 манатов за комментарии и реакции. Более того, для поддержания темы в повестке Мехман обсуждал и создание новых видеороликов, обещая уточнить цену, а затем сообщая, что «бюджет» уже выделен. То есть перед нами уже не просто распространитель фейка, а человек, который, по сути, встраивает клеветническую тему в мелкую теневую медиа-схему: здесь платим за комментарий, здесь за видео, здесь за накрутку, здесь через знакомого организуем отклики из другой страны. И все это выдается за общественно значимую деятельность.

Отдельная деталь в этой истории особенно любопытна. В обнародованной переписке Гусейнов пишет, что попросил друга помочь с публикациями об Алене Алиевой в другой стране. На этом фоне показательна публикация на украинском желтом ресурсе from-ua.org – на момент написания этого материала, публикация уже удалена – ред., написанная по-русски и снабженная ссылками на его YouTube-канал. В этом опусе в качестве «экспертов» были привлечены нумерологи, которые принялись комментировать личность Алены Алиевой. Степень интеллектуального и профессионального падения тут такова, что даже всерьез обсуждать это неловко. Когда информационную атаку пытаются подпитать «нумерологическим разбором», это уже не политика и не журналистика. Это балаган. Причем плохо поставленный.

Но балаган этот не так безобиден, как может показаться. Потому что за всей этой внешней нелепостью просматривается вполне серьезная технология. Берется женщина, против нее запускается волна фальшивок, далее подключаются эмигрантские блогеры, сомнительные сайты, анонимные каналы, платные комментаторы, искусственный интеллект, дипфейки, монтаж и псевдоэкспертная болтовня. Затем поверх этого конструируется скандал, который должен решать сразу несколько задач: морально ударить по семье главы государства, создать токсичный информационный фон, попытаться навязать внешнему наблюдателю ощущение «внутреннего кризиса», а возможно, и добиться куда более приземленного результата — денег через шантаж. Эта смесь политической провокации, медийной манипуляции и уголовного вымогательства и есть суть произошедшего.

Не случайно в сюжете İTV был приведен и фрагмент аудиозаписи, обнаруженной в телефоне задержанного. Голосовое сообщение, приписываемое Заки Салимову, содержит фразы, которые выводят всю историю на совершенно иной уровень. В нем говорится, что Мехману было «дано разрешение» поднять этот вопрос и выставить его на всеобщее обозрение, а другим участникам якобы тоже «дали разрешение» немного раздуть тему, поработать над ней и распространить. Там же звучат слова о том, что «для этого режима уже сверху нажата кнопка — он должен быть сменен». Это уже не бытовая пошлость, не личная месть и не блогерский психоз. Это язык политической операции. Кто дает такие разрешения? Кто этот «верх»? Кто именно за пределами Азербайджана позволяет себе рассуждать о смене власти в нашей стране и пытаться приближать ее с помощью шантажа, клеветы и фальшивых роликов? Эти вопросы действительно выводят историю за рамки одного уголовного дела и подводят к более широкому разговору о внешних центрах влияния, эмигрантских исполнителях и гибридных механизмах давления на Азербайджан.

Расследование продолжается. Да, многое еще будет установлено. Да, окончательные юридические оценки впереди. Но уже сейчас ясно: речь идет не о «смелом разоблачении», а о провалившейся операции, в которой грязь пытались выдать за компромат, а политический заказ — за гражданскую активность.

Если честно, до конца неясно, на что в итоге — если не считать пресловутые пять миллионов евро — рассчитывали те, кто затеял эту грязную игру. На снобизм азербайджанского общества и его ментальную зашоренность? На то, что, насмотревшись всех этих роликов, люди должны были… что именно?

По большому счету, обществу бы со своими семьями разобраться. Тем более что сын главы государства — фигура вообще не публичная, а невестка занимается гуманитарной деятельностью и явно не относится к числу наиболее влиятельных персон в системе азербайджанской власти.

Так на что был расчет? На раздор внутри самой семьи? На попытку потрепать нервы? Или на то, что вся эта грязь способна каким-то образом подорвать имидж президента — и 97 процентов азербайджанских избирателей, ранее отдавших за него свои голоса, вдруг резко забудут, кто вернул стране Карабах?

В результате, они добились обратного эффекта – потому что в глазах простого обывателя эта история прежде всего показывает, насколько уязвимы в мире ИИ и дипфейков, могут оказаться простые женщины, семьи, даже дети. Что никто сегодня не застрахован от таких вот «борцов за правду», которые могут сфабриковать любую картинку и испортить жизнь любой семье. И не важно для чего: с целью материального шантажа или «по приколу»….  

Если рассотривать политический аспект данной истории, то главный вывод из нее звучит просто: Азербайджан должен быть готов к тому, что подобные атаки будут повторяться. Более технологично, более агрессивно, более цинично. Но и ответ на них должен быть соответствующим: жестким, правовым, точным и публичным. Потому что в эпоху дипфейков и цифровой лжи защита государства — это уже не только охрана границ. Это еще и защита правды от тех, кто научился монтировать фальшивки, но так и не научился побеждать честно.

В российской силовой вертикали в последние месяцы происходит то, что все меньше похоже на набор случайных уголовных дел и кадровых перестановок. Аресты генералов, коррупционные расследования против высокопоставленных чиновников, покушения, аппаратные конфликты и неожиданные кадровые ротации складываются в цепочку событий, которая заставляет говорить о серьезной турбулентности внутри системы.

Формально все выглядит как борьба с коррупцией. Но масштаб происходящего и концентрация дел вокруг отдельных групп влияния заставляют экспертов и наблюдателей выдвигать и другие версии — от аппаратной войны внутри элиты до превентивных чисток перед политическим циклом.

Самой заметной линией последних двух лет стала серия уголовных дел против руководителей Министерства обороны РФ, связанных с бывшим министром Сергеем Шойгу.

В начале марта стало известно о задержании бывшего первого заместителя министра обороны Руслана Цаликова — одного из самых близких соратников Шойгу. Следствие обвиняет его в создании преступного сообщества, растрате бюджетных средств, отмывании денег и получении взяток. Суд отправил его под домашний арест.

Само по себе дело Цаликова не стало неожиданностью: оно вписывается в цепочку последних громких событий.

В январе–марте текущего года в центре внимания оказались сразу несколько расследований против представителей военного руководства и людей, связанных с оборонным ведомством России. Под следствием или в орбите уголовных дел оказались бывший заместитель министра обороны Тимур Иванов, начальник Главного управления кадров Министерства обороны Юрий Кузнецов, начальник Главного управления связи вооруженных сил и заместитель начальника Генерального штаба Вадим Шамарин, а также бывший заместитель министра обороны Дмитрий Булгаков.

Следствие обвиняет их в коррупции, злоупотреблениях и участии в схемах вокруг оборонных контрактов. По сути, речь идет о группе высокопоставленных чиновников, долгие годы работавших в системе российского военного ведомства.

При этом события последних недель придали всей ситуации еще более тревожный оттенок.

Так, 6 февраля в Москве произошло покушение на заместителя начальника Главного разведывательного управления Владимира Алексеева. Неизвестный открыл огонь по генералу в подъезде его дома. Алексеев получил ранения, но остался жив. Российские силовые структуры заявили, что к нападению могут быть причастны украинские спецслужбы, однако подробности расследования практически не раскрывались и не раскрываются до сих пор.

Сам факт вооруженного нападения на одного из руководителей военной разведки в столице РФ стал беспрецедентным событием и вызвал множество вопросов.

Еще одним странным эпизодом стали периодические ограничения мобильной связи и интернета в Москве. В начале марта жители столицы начали сообщать о перебоях связи в центральных районах города. В последние два дня интернет в Москве практически исчез.

Особенно заметными ограничения были в районах, где расположены ключевые государственные учреждения — Лубянка, Кремль, Администрация президента, Совет безопасности, Москва-Сити, а также ряд объектов силовых структур.

Официальных объяснений этим перебоям практически не последовало, что породило множество слухов и версий.

Параллельно с расследованиями в армии происходят и дела против людей, тесно связанных с правоохранительной системой.

Так, был арестован член общественного совета при Следственном комитете России Алексей Хворостянко. Вместе с ним задержан предприниматель Роберт Аракелян. По версии следствия, они предлагали бизнесменам услуги по «решению вопросов» через связи в силовых структурах.

Примечательно, что Хворостянко долгие годы участвовал в официальных мероприятиях Следственного комитета и выступал как общественный деятель, связанный с ведомством. После его задержания упоминания о нем начали исчезать из официальных ресурсов.

На фоне этих расследований происходят и заметные кадровые перестановки внутри российского силового блока.

Так, в середине марта президентским указом был освобожден от должности первый заместитель министра внутренних дел Александр Горовой, занимавший этот пост почти пятнадцать лет. Формально причиной стала выслуга лет, однако внутри ведомства отставка воспринимается как часть более широкой перестройки.

На его место назначен руководитель Главного управления экономической безопасности и противодействия коррупции МВД Андрей Курносенко.

Сама по себе эта кадровая перестановка может выглядеть технической, однако она усиливает роль подразделения, занимающегося расследованием экономических преступлений и коррупции, и меняет баланс влияния внутри министерства.

В совокупности все эти события создают ощущение серьезной внутренней перестройки в российской силовой системе.

Эксперты выдвигают несколько объяснений происходящего.

Первая версия — усиление контроля над силовыми структурами на фоне затяжной войны и внутренней нервозности системы. К марту 2026 года с начала полномасштабного вторжения России в Украину прошло уже четыре года: 24 февраля исполнилась четвертая годовщина войны. И это, пожалуй, главный фон для всего, что сегодня происходит внутри российской власти. Война, которую в Кремле изначально, судя по всему, рассчитывали провести быстро и на собственных условиях, превратилась в изматывающий многолетний конфликт с гигантскими военными, финансовыми, кадровыми и политическими издержками. Reuters в материалах марта 2026 года прямо пишет о продолжающейся войне, дефиците ресурсов, международной усталости и борьбе за внешнюю поддержку, а это означает, что сама российская система управления уже давно живет не в режиме краткой кампании, а в режиме изнурительного военного марафона.

В таких условиях любая власть, тем более построенная на персональной лояльности, начинает смотреть на силовой аппарат не просто как на инструмент управления, а как на потенциальную зону риска. Чем дольше идет война, тем больше значение приобретают неформальные связи, доступ к ресурсам, контроль над вооруженными структурами, влияние на следствие, разведку, армию, МВД и спецслужбы. И тем выше тревожность по поводу любых автономных центров силы. Если в мирное время коррупция в вертикали могла восприниматься как привычная часть системы, то в условиях войны она начинает выглядеть уже не только как воровство, но и как угроза устойчивости самого режима. Отсюда и версия, что уголовные дела, чистки и кадровые перестановки — это прежде всего попытка заново затянуть болты внутри силового блока, показать всем правила игры и устранить тех, кто может вести себя слишком самостоятельно.

Причем речь может идти не только о борьбе с реальной коррупцией, но и о профилактике возможной нелояльности. После мятежа Евгения Пригожина российская власть уже не может позволить себе роскошь считать, что внутри силового государства все надежно зацементировано. Поход колонн на Москву летом 2023 года показал, что даже система, десятилетиями строившаяся на страхе и подчинении, способна в критический момент дать трещину. Именно поэтому теперь любой конфликт внутри военной или силовой элиты, любой неожиданный сбой, любая странная утечка, любое вооруженное ЧП или даже перебои связи в чувствительных районах воспринимаются уже не как локальный инцидент, а как возможный симптом куда более глубокого неблагополучия.

Вторая версия — аппаратная борьба внутри элиты. И она выглядит не менее правдоподобной. В российской политической системе силовые ведомства — это давно уже не просто исполнители приказов. Это гигантские корпорации влияния, каждая из которых связана с деньгами, контрактами, доступом к президенту, возможностью возбуждать и закрывать дела, защищать своих и уничтожать чужих. Поэтому всякая громкая посадка, всякая показательная отставка и всякий неожиданный перевод почти неизбежно читаются как часть аппаратной войны.

Тем более когда под удар попадают не случайные фигуры, а люди, связанные с конкретными центрами влияния. История с Русланом Цаликовым именно поэтому и производит такой эффект. Это уже не история про очередного чиновника, попавшегося на взятке. Это история про человека из самого ближнего круга Сергея Шойгу. И когда вслед за этим в публичном поле начинают обсуждаться ограничения связи в Москве, странные совпадения вокруг силовых объектов, покушение на высокопоставленного разведчика, перестановки в МВД и удары по людям, имевшим доступ к следственным и силовым ресурсам, внутриэлитное прочтение происходящего неизбежно усиливается.

Отсюда и рождаются разговоры о возможном скрытом кризисе внутри самой власти. Разумеется, говорить о доказанном «госперевороте» или даже о подготовке к нему бездоказательно: публичных подтверждений этому нет. Но сама почва для подобных разговоров уже показательна. В стабильной системе такие версии выглядят маргинальной фантазией. В системе, где четвертый год идет война, где уже был мятеж Пригожина, где идут посадки генералов и ближайших людей бывшего министра обороны, где происходят странные атаки и нервные аппаратные движения, подобные разговоры перестают казаться совсем уж экзотикой. Они становятся побочным продуктом общей атмосферы недоверия внутри элиты.

Третья версия — реальная антикоррупционная кампания. Официально именно так и трактуются все происходящие процессы. И нельзя сказать, что у этой версии совсем нет оснований. В российской военной и силовой системе действительно накопилось слишком много коррупционных практик, слишком много теневых схем, слишком много посредников, «решал», распильщиков и людей, привыкших воспринимать государство как кормовую базу. На четвертом году войны, когда фронт требует колоссальных ресурсов, а любой провал слишком дорого обходится, власти объективно приходится реагировать на наиболее вопиющие формы воровства и злоупотреблений. Иначе система начинает разъедать сама себя.

Но в российской практике проблема в том, что борьба с коррупцией почти никогда не существует в стерильном виде. Она редко бывает отделена от политической целесообразности, от аппаратных расчетов, от клановой логики и от желания не просто наказать виновного, а еще и ослабить чужую сеть влияния. Иными словами, антикоррупционная кампания может быть вполне реальной, но это не отменяет того, что она одновременно может использоваться как инструмент перераспределения власти. В российском государстве уголовное дело нередко становится универсальным языком внутривластного конфликта: им наказывают, предупреждают, дисциплинируют и зачищают пространство.

Поэтому, вероятнее всего, речь идет не об одной-единственной причине, а о наложении нескольких процессов сразу. Война создала для этого идеальную среду. Она усилила дефицит ресурсов, обострила борьбу за доступ к ним, повысила цену ошибки, сделала вопрос лояльности почти сакральным и одновременно разрушила прежнее ощущение незыблемости системы. Когда страна живет четвертый год в состоянии войны, силовой блок уже не может оставаться прежним. Он либо цементируется через страх и чистки, либо начинает трещать под тяжестью собственных противоречий. Судя по тому, что мы видим сейчас, в России, возможно, происходят оба процесса одновременно.

Именно поэтому сегодняшняя турбулентность в российской силовой системе выглядит столь тревожно. Это уже не просто череда дел о взятках, не просто набор аппаратных перестановок и не просто очередная борьба башен. Это симптом более глубокого состояния власти, которая, похоже, все меньше доверяет собственным силовикам, все чаще проверяет их на лояльность и все более нервоно реагирует на любые признаки самостоятельной игры внутри элиты. А когда власть начинает опасаться не только внешних угроз, но и внутренних расколов в собственном силовом контуре, это почти всегда означает, что система вошла в период особенно опасной нестабильности.

Накануне, 11 марта, президент Европейского совета Антониу Кошта прибыл в Баку с официальным визитом. В аэропорту Гейдар Алиева его встретили вице-премьер страны Самир Шарифов, заместитель министра иностранных дел Ялчин Рафиев и другие официальные лица. В честь гостя был выстроен почетный караул. Центральным событием визита стала встреча Кошты с Президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым, после которой стороны выступили с заявлениями для прессы.

Ильхам Алиев, приветствуя главу Евросовета, прямо дал понять, что в Баку рассматривают этот визит не как протокольный эпизод, а как часть более широкого политического процесса.

«Мы придаем очень большое значение вашему визиту», — сказал он, добавив, что уверен: поездка Кошты «сыграет важную роль в дальнейшем развитии двусторонних отношений», которые, по его словам, в последнее время «складываются очень успешно».

Президент Азербайджана также подчеркнул, что Баку и Брюссель обладают прочной базой для дальнейшего углубления сотрудничества.

«Европейский союз является важным партнером Азербайджана. Наше сотрудничество охватывает многие сферы, включая энергетику, торговлю, транспорт и гуманитарные связи», — отметил Алиев, добавив, что существующая динамика отношений «создает хорошие возможности для дальнейшего развития партнерства».

Сам Антониу Кошта в своем выступлении говорил уже не только о визите, но и о более широкой рамке отношений Баку и Брюсселя. Он назвал Азербайджан «ключевым партнером Европейского Союза».

«За последний год мы оживили наши отношения», — подчеркнул глава ЕС.

По его словам, нынешняя встреча стала «ярким свидетельством общей приверженности дальнейшему сотрудничеству». Кошта также отметил, что ЕС и Азербайджан сейчас работают «над новой рамочной основой для более тесного сотрудничества».

«Азербайджан играет важную роль как надежный партнер в энергетической сфере и в развитии региональной связности», — сказал он, подчеркнув, что Европейский союз заинтересован в дальнейшем расширении сотрудничества с Баку в области транспорта, инвестиций и экономического взаимодействия.

По итогам переговоров также было принято совместное заявление президента Азербайджана и президента Европейского совета. В документе подчеркивается стратегическое значение партнерства между Азербайджаном и ЕС и подтверждается приверженность сторон дальнейшему углублению политического диалога и практического сотрудничества.

Именно в этом контексте совместное заявление, подписанное 11 марта, можно рассматривать как политическую фиксацию нового этапа в отношениях между Азербайджаном и Европейским союзом. Речь идет уже не просто о поддержании контактов, а о попытке оформить более устойчивую и широкую повестку — от энергетики и транспорта до безопасности и цифрового взаимодействия. Об этом говорили и в Баку, и в Брюсселе после переговоров.

Дипломатия без пауз: как выстраивался диалог

При этом нынешний этап диалога между Баку и Брюсселем не возник внезапно. Его основа формировалась в течение последнего года в ходе серии контактов между Азербайджаном и Европейским союзом на высшем уровне.

В частности, важную роль сыграли встречи лидеров, состоявшиеся в мае 2025 года в Тиране и в октябре того же года в Копенгагене. Именно там стороны получили возможность обсудить ключевые вопросы двустороннего взаимодействия и более широко взглянуть на перспективы сотрудничества между Азербайджаном и ЕС.

Тиранская встреча, прошедшая на полях саммита Европейского политического сообщества, стала одной из площадок, где Баку и Брюссель обсудили развитие политического диалога, вопросы региональной стабильности и перспективы расширения экономического взаимодействия. Особое внимание уделялось энергетическому сотрудничеству и роли Азербайджана в обеспечении энергетической безопасности Европы, а также вопросам региональной связности и транспортных маршрутов.

Продолжением этого диалога стала встреча в Копенгагене в октябре 2025 года. Там лидеры вновь обменялись мнениями по вопросам региональной повестки, включая процессы нормализации отношений на Южном Кавказе, а также обсудили возможности дальнейшего укрепления партнерства между Азербайджаном и Европейским союзом.

Следует также напомнить, что в течение 2025 года Баку и Брюссель последовательно наращивали контакты не только на уровне лидеров, но и по линии профильных ведомств. Так, 25 апреля в Баку президент Ильхам Алиев принял верховного представителя ЕС по иностранным делам и политике безопасности Каю Каллас. В тот же день она провела переговоры с министром иностранных дел Джейхуном Байрамовым. После встречи Каллас заявила, что Азербайджан является «важным партнером в регионе» и «ценным энергетическим партнером» для ЕС, а также сообщила, что стороны обсуждали расширение торговли, улучшение региональной связности между ЕС, Южным Кавказом и Центральной Азией и договорились возобновить переговоры по новому соглашению о партнерстве и сотрудничестве.

Еще раньше, 1 апреля, Байрамов встретился с заместителем генерального секретаря Европейской службы внешних связей по экономическим и глобальным вопросам Симоном Морду и спецпредставителем ЕС по Южному Кавказу Магдаленой Гроно. По данным азербайджанского МИД, стороны обсуждали текущее состояние и перспективы сотрудничества Азербайджана и ЕС, а также региональные и международные вопросы, включая послеконфликтную ситуацию, восстановительные работы и гуманитарное разминирование.

Энергетическая повестка в прошлом году тоже была наполнена вполне конкретными контактами. 4 апреля в Баку Ильхам Алиев принял еврокомиссара по энергетике и жилищной политике Дана Йоргенсена, который приехал на заседание Консультативного совета Южного газового коридора и Совета по зеленой энергии. А уже 13 июня в Брюсселе прошло третье заседание азербайджано-европейского Энергетического диалога высокого уровня под руководством министра энергетики Азербайджана Парвиза Шахбазова и того же Йоргенсена. В нем участвовали, помимо профильных структур Азербайджана и Еврокомиссии, представители ЕИБ, ЕБРР и других структур. Европейская комиссия отдельно указывала, что в центре диалога были газовые поставки, энергетическая безопасность и чистый энергопереход.

Также 22 мая в Брюсселе состоялся шестой диалог ЕС—Азербайджан по вопросам безопасности. Его сопредседателями выступили заместитель генерального секретаря ЕВСД по политическим вопросам Олоф Скоог и помощник президента Азербайджана Хикмет Гаджиев. В совместном пресс-релизе по итогам встречи говорилось, что стороны договорились продолжать регулярные контакты по вопросам внешней политики и безопасности, а также отдельно обсудили потенциал углубления сотрудничества в энергетике и транспортной связности.

Новый этап отношений Баку и ЕС в формулировках

Логичным продолжением этой линии стало содержание совместного заявления, принятого по итогам вчерашних переговоров в Баку. Документ фактически закрепляет переход отношений между Азербайджаном и Европейским союзом к новому этапу и подчеркивает их стратегический характер. В нем отмечается, что сотрудничество сторон строится на принципах взаимного уважения, равенства и взаимной выгоды и отражает общие интересы Баку и Брюсселя.

В заявлении также затрагиваются ключевые вопросы региональной повестки. В частности, приветствуется прогресс в процессе нормализации отношений между Азербайджаном и Арменией. Отмечаются итоги Вашингтонского саммита 8 августа 2025 года и последующие шаги сторон, направленные на продвижение мирного процесса. Кроме того, в документе упоминаются масштабные работы по восстановлению и реконструкции, которые Азербайджан проводит на освобожденных территориях — в Карабахе и Восточном Зангезуре.

Отдельное внимание в заявлении уделяется энергетическому сотрудничеству. В документе подчеркивается роль Азербайджана как надежного партнера Европейского союза в сфере энергетики и отмечается значение поставок энергоресурсов для укрепления энергетической безопасности Европы. В этом контексте стороны подтверждают намерение продолжать развитие сотрудничества в энергетической сфере.

Существенное место в заявлении занимает тема транспортной связности. В документе отмечается значение Азербайджана как важного звена транспортных маршрутов между Европой и Азией. В частности, речь идет о развитии Среднего коридора, модернизации железнодорожной инфраструктуры в Нахчыванской Автономной Республике, а также о сотрудничестве в рамках проектов, реализуемых при поддержке инициативы ЕС Global Gateway, включая программу TRIPP.

При этом в заявлении подчеркивается, что партнерство между Азербайджаном и Европейским союзом не ограничивается только энергетикой и транспортом. Стороны выражают готовность расширять сотрудничество и в других сферах — обороны и безопасности, цифровой трансформации и инноваций, торговли и инвестиций, гуманитарного разминирования, развития возобновляемой энергетики и климатической политики, а также образования, культуры и молодежных обменов.

Таким образом, принятое по итогам переговоров совместное заявление, имеющее как двустороннее, так и более широкое региональное значение, подчеркивает важность стратегического партнерства между Азербайджаном и Европейским союзом. Документ фиксирует готовность сторон укреплять уже существующее сотрудничество и одновременно расширять его на новые направления — от энергетики и транспортной связности до безопасности, экономики и гуманитарного взаимодействия. И в этом смысле он создает основу для дальнейшего развития отношений между Баку и Брюсселем в более широком и устойчивом формате.

Атака беспилотников по Нахчыванской Автономной Республике, осуществленная 5 марта с территории Исламской Республики Иран, стала событием, которое невозможно трактовать как случайный эпизод или техническую ошибку. Речь идет о прямом ударе по территории Азербайджана, причем целью атаки стала гражданская инфраструктура.

По официальной информации, один из беспилотников упал на здание терминала международного аэропорта Нахчывана, другой — рядом со школой в селе Шекерабад. В результате атаки повреждения получила инфраструктура аэропорта, включая элементы взлетно-посадочной полосы. Министерство здравоохранения Нахчывана сообщило, что за медицинской помощью обратились четыре человека. У двоих диагностирована черепно-мозговая травма, еще у двоих — тупая травма спины. Все пострадавшие получили медицинскую помощь, их состояние оценивается как стабильное.

Азербайджанская сторона отреагировала на произошедшее максимально четко и недвусмысленно. Министерство иностранных дел Азербайджана заявило, что атака беспилотников, осуществленная с территории Ирана, привела к повреждению здания аэропорта и ранениям гражданских лиц. В заявлении подчеркивается, что нападение на территорию Азербайджана противоречит нормам и принципам международного права и способствует росту напряженности в регионе.

Баку потребовал от Исламской Республики Иран в кратчайшие сроки внести ясность по произошедшему, предоставить объяснения и принять необходимые меры для предотвращения повторения подобных инцидентов. Одновременно было заявлено, что Азербайджан оставляет за собой право на принятие соответствующих ответных мер. В связи с произошедшим чрезвычайный и полномочный посол Ирана в Азербайджане Моджтаба Демирчилу был вызван в Министерство иностранных дел, где иранской стороне был выражен решительный протест и вручена нота.

Не менее жесткую позицию заняло Министерство обороны Азербайджана. В ведомстве подчеркнули, что вооруженные силы Ирана, запустив беспилотники со своей территории, совершили атаки на Нахчыванский международный аэропорт и другие объекты гражданской инфраструктуры. Ответственность за произошедший инцидент полностью возложена на Иран, а Министерство обороны заявило о подготовке необходимых ответных мер для защиты территориальной целостности страны и безопасности граждан.

Этот инцидент приобретает особое значение, если учитывать политический контекст последних дней. Азербайджан с самого начала занял четкую позицию нейтралитета и неучастия в конфликтах вокруг Ирана. Баку неоднократно подчеркивал, что территория Азербайджана никогда не использовалась и не будет использоваться против соседних государств.

Более того, Азербайджан продемонстрировал уважительное отношение к Ирану даже в крайне чувствительный для него момент. После смерти Верховного лидера Ирана Али Хаменеи Президент Азербайджана Ильхам Алиев выразил официальные соболезнования. Более того, глава государства лично посетил посольство Ирана в Баку, чтобы выразить поддержку и уважение. Азербайджанская сторона также рассматривала возможность отправки гуманитарной помощи.

Именно на этом фоне атака беспилотников по территории Нахчывана выглядит не просто враждебным шагом, а откровенным проявлением неблагодарности и политического лицемерия.

Особенно важно подчеркнуть, что целью атаки стали гражданские объекты. Международный аэропорт Нахчывана не является военной базой. Это инфраструктурный объект, обеспечивающий транспортную связь Нахчыванской Автономной Республики с основной территорией Азербайджана. В условиях географической изолированности региона его значение трудно переоценить.

Нахчыван является эксклавом. Он не имеет прямой сухопутной связи с основной частью страны. На протяжении десятилетий авиационное сообщение остается главным каналом транспортной связи автономной республики с Баку. Именно поэтому удар по аэропорту следует рассматривать не только как атаку на гражданский объект, но и как попытку нарушить стратегическую коммуникацию между Нахчываном и остальной территорией Азербайджана.

Подобная тактика хорошо знакома Азербайджану. В 1990-е годы Армения активно применяла именно этот метод, стремясь изолировать Нахчыванскую Автономную Республику и разорвать ее транспортные связи с основной частью страны. Тогда разрушение коммуникаций рассматривалось как инструмент давления на регион.

Сегодня мы видим попытку повторения той же логики.

И здесь возникает неизбежный вопрос: почему Иран выбрал именно этот объект?

Ответ лежит на поверхности. Режим мулл прекрасно понимает географию региона и значение Нахчывана. Попытка вывести из строя аэропорт — это попытка осложнить связь автономной республики с основной территорией Азербайджана.

Это стратегический сигнал.

При этом нельзя игнорировать более широкий политический контекст отношений между Тегераном и Баку. На протяжении многих лет Иран в вопросе армяно-азербайджанского конфликта занимал позицию, которая нередко вызывала серьезные вопросы в Баку.

Несмотря на заявления о нейтралитете, Иран активно развивал экономическое сотрудничество с Арменией даже в период оккупации азербайджанских территорий. В годы, когда армянские вооруженные силы удерживали под контролем Карабах и семь прилегающих районов, Тегеран продолжал реализовывать энергетические и инфраструктурные проекты с Ереваном.

Одним из наиболее известных примеров является газопровод Иран — Армения, который был запущен в 2007 году и стал важным элементом энергетического сотрудничества между двумя странами. Торговые связи между Ираном и Арменией также продолжали активно развиваться в период, когда Азербайджан добивался восстановления своей территориальной целостности.

Кроме того, в иранском политическом дискурсе неоднократно звучали заявления, в которых выражалась обеспокоенность укреплением азербайджано-турецкого сотрудничества и изменением баланса сил в регионе после освобождения Карабаха.

Поэтому сегодняшняя атака на Нахчыван не выглядит полностью неожиданной. Она укладывается в более широкую линию политики, в рамках которой режим мулл на протяжении многих лет демонстрировал двойственные подходы в отношении Азербайджана.

Не менее показателен и характер самой атаки. Использование беспилотников против гражданских объектов является признаком политической и военной слабости. Государства, обладающие уверенностью в своей позиции, не прибегают к ударам по гражданской инфраструктуре.

Такие методы обычно используются в ситуациях, когда сторона не готова к открытому противостоянию и пытается продемонстрировать силу через атаки на уязвимые цели.

Однако подобная тактика редко приводит к тем результатам, на которые рассчитывают ее инициаторы.

История Южного Кавказа показывает, что попытки давления на Азербайджан неизменно заканчиваются обратным эффектом. Азербайджан за последние десятилетия существенно укрепил свою государственность, экономику и оборонный потенциал. Сегодня страна располагает современной армией, устойчивой экономикой и активной дипломатией.

Поэтому атака на Нахчыван не является фактором, способным изменить стратегический баланс.

Скорее наоборот. Подобные действия лишь ускоряют процессы консолидации азербайджанского общества и укрепления системы национальной безопасности.

Министерство обороны Азербайджана уже заявило, что атаки не останутся без ответа. И это заявление следует воспринимать не как риторику, а как отражение новой реальности.

Азербайджан неоднократно демонстрировал, что способен защищать свои интересы и обеспечивать безопасность своей территории.

История последних лет это убедительно доказала.

Вчера в Зале камерной и органной музыки Азербайджанской государственной академической филармонии имени Муслима Магомаева при поддержке Германо – азербайджанского общества в рамках мероприятий, приуроченных к 32-й годовщине трагедии Ходжалы, был показан антрепризный спектакль, обращающий зрителя к другой трагической странице истории — 1941 году.

Постановка переносит нас в село Анненфельд, где проживали азербайджанские немцы. По приказу из Москвы около тысячи жителей немецкого происхождения должны быть втайне депортированы в Карлаг — один из крупнейших лагерей на территории Казахстана. Операция планировалась как внезапная и бесшумная, однако слух о предстоящей высылке доходит до семей всего за одну ночь до отправки.

Действие разворачивается в самом большом доме немецкой общины. Там собираются женщины. Они уже знают, что их ждет: тяжелая дорога в товарных вагонах, холод, голод, болезни. Они понимают, что путь может оказаться смертельным, а дети, возможно, не выдержат этой дороги. Им предстоит самый страшный разговор — разговор о судьбе, о выборе, о том, как сохранить достоинство, когда от тебя ничего не зависит.

Параллельно режиссер выстраивает вторую линию — детскую. Дети, подслушивающие разговоры взрослых, и в немецких, и в азербайджанских семьях, продолжают жить своими маленькими заботами. Они еще не до конца осознают масштаб надвигающейся трагедии. И именно этот контраст — детской наивности и взрослого отчаяния — делает происходящее на сцене особенно пронзительным.

Спектакль не столько о депортации как историческом факте, сколько о человеческом выборе. О том, как в условиях страха и репрессий проявляется гуманизм простых людей. О том, как азербайджанские соседи, рискуя собой, сохраняют человеческое отношение к тем, кого государственная машина объявила «врагами». Через эту историю авторы говорят о национальной идентичности, основанной не на лозунгах, а на общечеловеческих ценностях — сострадании, взаимопомощи и уважении к человеческому достоинству.

Режиссер и сценарист постановки Аджар Улдуз в беседе с Vesti.az отметил, что для него было принципиально важно показать не политическую, а человеческую сторону истории.

«Мы не делали спектакль о политике. Мы делали спектакль о людях. О женщинах, которые в одну ночь теряют привычный мир. О детях, которые еще не понимают, что происходит. О соседях, которые оказываются перед нравственным выбором. Для меня важно было показать, что даже в самые тяжелые времена остается место человечности», - рассказывает он.

По словам Улдуза, труппа у спектакля совмещенная — в проекте участвуют актеры из разных театральных коллективов.

«Это антреприза, у нас нет постоянного состава. В этом есть своя сложность, но и своя сила. Люди приходят в проект осознанно, с внутренним желанием рассказать эту историю. Это не просто роль, это личная позиция», - отмечает режиссер.

Особое внимание в постановке уделено атмосфере — минимум декораций, акцент на свет, на интонацию, на внутреннее состояние персонажей. Кирха как пространство добавила дополнительный символический слой: храмовая тишина усиливала ощущение трагизма и молитвенного ожидания.

«Мне важно, чтобы зритель не просто посмотрел спектакль, а задумался. История депортаций — это часть нашей общей памяти. И когда мы говорим о Ходжалы, о других трагедиях, мы должны помнить: в центре любой трагедии всегда человек. Не цифры, не документы, а живые судьбы», - говорит Аждар Улдуз.

Связь между годовщиной Ходжалы и историей депортации немцев в 1941 году в спектакле не проговаривается напрямую, но ощущается на эмоциональном уровне. Это разговор о боли, о насилии государства над человеком, о разрушенных домах и судьбах. И одновременно — о силе духа и способности народа сохранить человечность даже в эпоху страха.

Постановка получилась камерной, но по смыслу — масштабной. Она напоминает, что история не делится на «чужую» и «свою». Что трагедии разных народов отзываются схожей болью. И что национальная идентичность, о которой сегодня так много говорят, в конечном итоге определяется тем, способен ли человек остаться человеком.

…Лидии не было и трех лет, когда ее семью депортировали. Из тех событий в памяти остались лишь отдельные фрагменты: долгая дорога, чужой поселок и дом, в котором были только печь, кровать и солома в углу.

Вскоре после прибытия в ссылку ее мать тяжело заболела и умерла. Маленькая девочка этого не понимала. Два дня она лежала рядом с телом, пытаясь согреться. Лишь голод заставил ребенка выйти на улицу. Там ее заметили местные жительницы — казашка и немка. Они накормили девочку и организовали похороны матери.

После этого Лидию передавали от одних родственников к другим. У всех были свои дети, и маленький ребенок воспринимался как лишняя нагрузка. В одной из семей она оказалась рядом с мальчиком Ахмедом, который добывал еду воровством на базаре. Постепенно к этому привлекли и ее. Дети крали продукты, чтобы выжить.

Позже Лидия жила у дальней родственницы, где старшие девочки воровали уголь с товарных вагонов. Они заставляли ее забираться на вагоны и сбрасывать уголь вниз. Во время одного из таких эпизодов поезд тронулся, когда девочка находилась наверху. На ближайшей станции ее сняли с состава.

Железнодорожники, узнав, что перед ними ребенок без родителей, отправили ее в детский дом…

Вспоминая пережитое, она говорит: «Мне нужно было умереть в тот день, когда нас выселяли».

***

Восемьдесят два года назад, 21 февраля 1944 года, был запущен механизм одной из самых масштабных депортаций в истории СССР. Подписанный Лаврентием Берией приказ положил начало операции «Чечевица», в результате которой чеченцы и ингуши были полностью выселены с территории своей автономной республики.

К тому моменту Чечено-Ингушская АССР существовала уже почти десять лет. Она была образована в 1934 году после объединения Чеченской и Ингушской автономных областей, а в 1936 году получила статус автономной республики. Согласно переписи 1939 года, в республике проживало около 700 тысяч человек. Чеченцы составляли большинство населения, ингуши были третьей по численности национальностью, а русские — второй. При этом структура расселения была разной: чеченцы и ингуши преимущественно жили в сельской местности, тогда как русское население концентрировалось в городах.

Советская власть в регионе в первые годы после революции была слабой. Реальная жизнь во многом регулировалась традиционными институтами — тейповыми структурами, религиозными авторитетами, местными обычаями. Власти периодически проводили операции по разоружению, а призыв чеченцев и ингушей в Красную армию долгое время носил ограниченный характер. В годы ВОВ ситуация в республике оставалась сложной, однако утверждения о «поголовном сотрудничестве» с противником не находят подтверждения в цифрах. На учете НКВД состояли сравнительно небольшие по численности вооруженные группы. При этом тысячи чеченцев и ингушей воевали в рядах Красной армии, многие были награждены, десятки тысяч прошли фронт. Историки неоднократно отмечали, что случаи дезертирства или перехода на сторону противника имели место среди представителей самых разных народов СССР и не были уникальными для Северного Кавказа.

Тем не менее, в январе–феврале 1944 года руководство страны приняло решение о полном выселении чеченцев и ингушей. Формальным основанием стали обвинения в массовой измене, участии в антисоветских формированиях и «бандитизме». Уже 29 января была утверждена инструкция о порядке выселения, а в конце месяца Государственный комитет обороны принял постановления о размещении спецпереселенцев и передаче имущества.

Операция началась ранним утром 23 февраля 1944 года. Военные и сотрудники НКВД обходили населенные пункты, людям давали минимальное время на сборы. Семьям разрешалось брать имущество, однако в реальности значительная его часть оставалась на месте. Население вывозили грузовиками к железнодорожным станциям, после чего грузили в вагоны.

За несколько дней были выселены сотни тысяч человек. По официальным данным, к началу марта из республики отправили почти все чеченское и ингушское население. Людей перевозили в Казахстан и Киргизию. В пути фиксировались смерти от болезней и переохлаждения. Одновременно происходили аресты, изъятие оружия, ликвидация тех, кто пытался скрыться.

Отдельные эпизоды операции до сих пор остаются предметом расследований. Наиболее известным стал трагический случай в ауле Хайбах, где, по свидетельствам, погибли сотни мирных жителей. Документы того времени также содержат упоминания о нарушениях, самовольных расстрелах и злоупотреблениях со стороны исполнителей операции.

7 марта 1944 года Чечено-Ингушская АССР была официально ликвидирована. Территория республики была перераспределена, населенные пункты переименованы. Выселенные чеченцы и ингуши получили статус спецпереселенцев. Им запрещалось свободно менять место жительства, они обязаны были регулярно отмечаться в спецкомендатурах, ограничения распространялись даже на детей.

Депортация не завершилась в феврале–марте 1944 года. В последующие месяцы и годы высылке подвергались те, кто по разным причинам не попал в первые эшелоны, а также военнослужащие, возвращавшиеся с фронта.

Лишь после смерти Сталина политика в отношении депортированных народов была пересмотрена. В 1957 году автономия была восстановлена, а чеченцам и ингушам разрешили вернуться. Однако последствия депортации — демографические, социальные, психологические — оказались долгосрочными и продолжают влиять на региональную память и политические оценки до сихнего дня.

Резолюция Европарламента от 26 февраля 2004 года прямо сказала: депортация всего чеченского народа 23 февраля 1944 года по приказу Сталина «представляет собой акт геноцида» в понимании Гаагской конвенции 1907 года и Конвенции ООН о геноциде 1948 года.

***

Для многих чеченцев и ингушей эта история не закончилась возвращением из ссылки и восстановлением автономии. Во второй половине XX века травма депортации осталась в семейной памяти, а уже в постсоветское время Чечня пережила две войны — 1994–1996 и с 1999 года, — которые снова поставили вопрос не только о политике, но и о цене человеческой жизни.

С цифрами здесь всегда проблема, потому что до сих пор нет точного подсчета жертв и разные источники дают разные оценки. Amnesty International еще в 1996 году писала, что с начала первой войны - с декабря 1994-го, могли погибнуть 20–30 тысяч мирных жителей.

В отношении же второй войны Amnesty в докладе 2007 года отмечала: «нет окончательных цифр», а оценки числа убитых с 1999 года доходят до 25 тысяч, при этом многие погибали в первые месяцы, когда применялись авиаудары по населенным пунктам.

Отдельная боль это «исчезновения». Human Rights Watch в 2005 году приводила оценки местных правозащитников о 3–5 тысячах исчезнувших с начала конфликта 1999 года, подчеркивая, что людей часто забирали без оружия, а затем семьи не получали никакой информации.

Важно и то, что речь шла не только о боевых действиях. Human Rights Watch фиксировала практики незаконных задержаний и пыток, описывая их как системную проблему середины 2000-х. В последующие годы международные структуры снова и снова возвращались к теме безнаказанности в Чечне: например, в докладе ОБСЕ по «московскому механизму» отдельно говорится об «аллегациях безнаказанности за нарушения прав человека» в Чечне, включая преследования и давление на критиков, гражданское общество и медиа.

На этом фоне в республике выстроилась особая модель власти, тесно связанная с Москвой. Европейский парламент в документах последних лет прямо называет Рамзана Кадырова «кремлевско-спонсируемым лидером» и описывает атмосферу подавления и устранения инакомыслия.

Если сводить все к одному выводу простыми словами, он такой: депортация 1944 года стала символом коллективного наказания, а войны 1990-х и 2000-х — символом того, как быстро в регионе снова запускается спираль насилия, когда решения принимаются силой, а человеческая жизнь оказывается «расходным материалом». И если тогда людей вывозили эшелонами, то позже многие потеряли близких из-за войны, исчезновений, произвола и атмосферы страха — уже в реальности, где внешняя война и внутренняя репрессия часто переплетались.

***

Восемьдесят вторая годовщина депортации вайнахов в 2026 году вновь показала, насколько по-разному эта дата отмечается в республиках Северного Кавказа. Если в Ингушетии 23 февраля традиционно остается днем публичной скорби, то в Чечне формат памятных мероприятий уже много лет остается ограниченным.

В Ингушетии траурные мероприятия прошли у Мемориала памяти и славы в Назрани. В митинге приняли участие представители властей, общественных организаций, духовенства и старейшины. Одним из заметных эпизодов стало присутствие делегации балкарского народа. Представители балкарцев прибыли в республику организованно и участвовали в церемониях памяти, подчеркнув тем самым солидарность с ингушами и чеченцами, которые, как и балкарцы, пережили депортацию в 1940-х годах.

При этом большинство руководителей регионов Северо-Кавказского федерального округа РФ публично годовщину депортации не упомянули. Исключением стал глава Карачаево-Черкесии, выразивший соболезнования вайнахам и отметивший, что трагедия братских народов «близка и понятна».

Совершенно иной характер носили мероприятия в Чечне. Здесь уже сложился формат официального митинга памяти жертв депортации с участием чиновников и представителей силовых структур, но без массового вовлечения рядовых жителей. Для большинства семей 23 февраля остается днем частной, а не публичной памяти — люди вспоминают погибших в узком кругу, дома, без организованных шествий и многолюдных акций.

В 2011 году День памяти и скорби в Чечне был перенесен с 23 февраля на 10 мая. Формально это решение объяснялось необходимостью синхронизации с государственными праздниками России. Фактически же, траурная дата оказалась связана прежде всего с памятью о гибели Ахмада Кадырова, убитого 9 мая 2004 года.

С тех пор 23 февраля в Чечне утратил статус полноценного дня коллективного траура. По словам местных жителей, в первые поствоенные годы люди пытались сохранять традицию массовых поминальных мероприятий: раздавали милостыню, совершали жертвоприношения, собирались большими группами. Однако с усилением ограничений публичная активность постепенно сократилась.

Сегодня память о депортации в республике в основном сохраняется на семейном уровне. Люди читают молитвы, вспоминают рассказы старших, делятся личными историями в социальных сетях и мессенджерах. Публичные акции, не санкционированные властями, воспринимаются как нежелательные.

***

Кавказ никогда не был для имперского центра «спокойной окраиной». Это регион, который исторически жил по своим правилам, со своей памятью, языками, внутренней логикой. Поэтому любая модель управления «сверху вниз» здесь почти неизбежно натыкалась на сопротивление, не обязательно вооруженное, но устойчивое: в идентичности, в традициях, в недоверии к навязанным решениям. Отсюда и вечное желание России держать Кавказ в жесткой связке: контролировать элиты, безопасность, границы, информационную повестку, а заодно и то, как людям разрешено помнить собственные трагедии.

И эта логика не ограничивается Северным Кавказом. Сегодня Москва старается сохранять рычаги влияния на Южном Кавказе, действуя через привычный набор инструментов: военное присутствие, «миротворческий» или «посреднический» статус, зависимость от транспортных коридоров и энергетики, работу с внутренними политическими группами, а также постоянное напоминание, что без нее, мол, «все развалится».

Грузия наглядный пример того, как конфликты и «замороженные» зоны годами превращаются в инструмент давления на внешнеполитический курс страны и ее безопасность. В итоге получается система, где сосед вынужден оглядываться не только на свои внутренние решения, но и на то, как они будут восприняты в Москве.

Похожая логика долгое время проявлялась и в том, как поддерживалась управляемость конфликта между Азербайджаном и Арменией: не столько в интересах окончательного и справедливого урегулирования, сколько в интересах сохранения рычага влияния на обе стороны. Не для кого не секрет, что когда конфликт не закрыт, то всегда есть повод «входить в комнату» с правом решающего голоса. Когда мирный процесс идет без посредников и без внешних диктовок, то этот повод исчезает.

Поэтому любая попытка региона выстроить устойчивую архитектуру безопасности своими силами воспринимается Кремлем как угроза его роли и привычной системы контроля.

И пока эта имперская привычка «держать Кавказ на поводке» сохраняется, история депортации и войн не превращается в прошлое, а остается инструментом настоящего. Потому что весь кавказский регион по-прежнему рассматривается Москвой не как равноправный субъект со своей историей, волей, памятью и независимостью, а как пространство для внешнего контроля, где прошлые трагедии неизбежно возвращаются уже в иных, но узнаваемых формах.

Россия все чаще использует мигрантов и национальные диаспоры как инструмент давления во внешней политике. Силовые рейды, массовые проверки, задержания, депортации, уголовные дела — формально это подается как борьба с нарушениями закона. Фактически же подобные кампании нередко совпадают с периодами политического охлаждения, дипломатических трений и межгосударственных конфликтов.

Азербайджан в этой логике оказался в особой зоне риска. Любое осложнение отношений между Москвой и Баку почти неизбежно сопровождается ростом тревожных сигналов из российских регионов: рейды по адресам азербайджанцев, задержания, конфликты с силовиками, громкие уголовные процессы.

Так, в ночь на 25 февраля сотрудники российских правоохранительных органов провели рейды в квартирах, где проживают азербайджанские семьи. Как сообщает Vesti.az со ссылкой на «Qafqazinfo», актриса Рухийя Юсифова рассказала журналистам, что группа людей в военной форме вошла в дом ее дяди Мардана Аскерова, проживающего в Ростове–на-Дону. По ее словам, сына дяди избили, к нему также применили электрошокер. При этом, причин для столь жесткого обращения с молодым человеком, у правоохранителей не было. Затем полицейские задержали супругу Мардана Аскерова, сына и его беременную жену, двоих детей, а также его самого. Квартира, как утверждается, была практически полностью разгромлена.

Аналогичные события, по словам Юсифовой, происходили в эту ночь и на квартире старшего сына Аскерова.

При этом, у всех доставленных в отдел полиции были изъяты телефоны и, соответственно, связаться с кем-либо из близких они не имели возможности. Правда, большинство задержанных позже отпустили, но Мардан Аскеров остается в отделении.  

МИД Азербайджана направил запрос по данному инциденту, но официального ответа на момент выхода материала, нет.

Подобные инциденты с мигрантами и даже гражданами РФ азербайджанского происхождения, в последние годы перестали выглядеть как единичные события. Рейды, задержания и силовые операции в отношении представителей отдельных диаспор стали устойчивым элементом российской внутренней политики. Однако происходящее вокруг азербайджанской общины все чаще приобретает внешнеполитическое звучание.

Нынешняя волна напряженности не возникла внезапно. Она формировалась постепенно, на фоне событий, которые в Азербайджане до сих пор воспринимаются как поворотные для всей логики отношений с Москвой. И прежде всего речь идет о катастрофе пассажирского лайнера AZAL, сбитого российскими средствами противовоздушной обороны. Все помнят, как Россия долго не признавала своей вины, и даже не пыталась извиниться перед выжившими жертвами и родственниками погибших в той катастрофе. Более того, посредством информационных выбросов, делала все, чтобы выставить виновниками произошедшего азербайджанскую сторону.   

Именно эта катастрофа изменила сам эмоциональный и политический фон между двумя странами. Поведение Москвы в те дни, в общественном восприятии в Азербайджане закрепилось как кризис доверия. Однако Баку, который занял принципиальную позицию в этом вопросе, по всей видимости, Кремль не устраивал.

И тогда в России начали разворачиваться дальнейшие события в отношении Азербайджана.

Екатеринбург стал одним из наиболее резонансных примеров. Масштабные силовые рейды, десятки задержанных, громкие уголовные дела. Формально — следственные действия, но в ходе них гибель братьев Гусейна и Зияддина Сафаровых, которые не выдержали пыток российских силовиков. Долго доказывать ничего не пришлось, как только тела вернулись на Родину, судмедэкспертиза зафиксировала и указала на множественные травмы и признаки насилия. Версия екатеринбургских следователей о «смерти ввиду обострения хронических заболеваний», - лопнула, как мыльный пузырь. Но это расхождение лишь усилило напряженность...

В подобных ситуациях ключевым становится не только сам факт инцидента, но и его место в общей последовательности событий. Вначале трагедия с гражданским самолетом. Затем гибель представителей диаспоры в ходе силовых операций. А параллельно — задержания, рейды, громкие процессы членов азербайджанской общины в РФ.

Задержание главы азербайджанской диаспоры в Екатеринбурге Шахина Шихлинского вместе с сыном стало еще одним эпизодом, который усилил восприятие происходящего как давления уже не только на отдельных представителей общины, но и на ее институциональные структуры. В официальной российской хронике речь шла о следственных действиях. Хотя во всем этом улавливается явный политический оттенок.

При этом Екатеринбург - далеко не единственный пример. Силовые операции, рейды и задержания в отношении азербайджанцев в последние полтора года фиксировались в различных российских регионах. Причем речь идет не только о предпринимателях или трудовых мигрантах. В орбите подобных историй оказываются люди с разным социальным статусом и профессиональной принадлежностью.

Отдельный резонанс вызвала недавняя ситуация с известным азербайджанским адвокатом, активным членом диаспоры Алекбером Гараевым. Юрист, работавший в России был задержан российскими правоохранительными органами по подозрению в... попытке мошенничества и заключен под стражу на два месяца. Даже не под домашний арест…   

Отдельные эпизоды, происходящие в разных городах и при различных обстоятельствах, в общественном восприятии складываются в единую динамику. Рейды по адресам проживания азербайджанцев. Массовые проверки. Задержания. Громкие уголовные процессы. Трагические инциденты. И чем шире становится география подобных новостей, тем сложнее рассматривать их исключительно как набор несвязанных между собой правоохранительных процедур.

Эксперты по региональной политике отмечают, что в условиях политического охлаждения любые силовые кампании, затрагивающие национальные общины, практически неизбежно получают дополнительное значение. Особенно когда речь идет о заметных фигурах внутри диаспоры — лидерах организаций, общественных представителях, юристах.

Отдельной линией, которая делает картину еще более мрачной, идут сообщения о насильственном вовлечении азербайджанских мигрантов в войну.Речь не о добровольной «вербовке за деньги», а о ситуациях, когда уязвимого человека сначала ставят в положение без выхода, а затем подталкивают к контракту с армией. Механизм прост и повторяем: проблемы с документами, задержание, давление в отделе или в закрытом учреждении, отсутствие связи с близкими — и на этом фоне «предложение», от которого сложно отказаться. На практике это выглядит как принуждение, даже если на бумаге затем появляется подпись. Но доказать его уже практически невозможно.

Показательный пример — история гражданина Азербайджана Тахира Руфуллаева 1980 года рождения. В январе его принудительно отправили на фронт в Украине, о чем сообщили его родственники. Небольшая путаница с документами, угроза подставы через наркотики, отправка на линию боевых действий и теперь его разыскивают родные, так как наш соотечественник ни в каких списках не значится.

Приходят сообщения и о групповых случаях насильственной вербовки. В январе в азербайджанских медиа появлялась информация, что сразу несколько десятков граждан Азербайджана, работавших в России, оказались «втянутыми» в войну не по собственной воле.

…Для Азербайджана подобная трансформация российской риторики не выглядит чем-то принципиально новым. В Баку слишком хорошо помнят собственный исторический опыт отношений с Москвой.

Память о событиях 20 января остается не абстрактной страницей прошлого, а частью национального сознания. Военная операция в Баку, жертвы среди гражданского населения, силовой сценарий, ставший трагическим символом конца советской эпохи. Не менее значим и карабахский фактор. Тридцать лет конфликта, годы оккупации, сложная и противоречивая роль Москвы в региональной политике. Все это также остается частью коллективной памяти.

В Азербайджане российская политика на Южном Кавказе никогда не воспринималась однозначно. Заявленный статус посредника и гаранта стабильности нередко вступал в противоречие с реальной динамикой процессов в регионе.

Именно поэтому сегодняшние события воспринимаются не в вакууме, а воспринимаются как давно знакомое ощущение повторяемости знакомых моделей.

Давление, силовая демонстрация, жесткая риторика — эти элементы для Азербайджана имеют отчетливый исторический контекст. После 2022 года эта логика стала более явной.

Сегодня Россия все чаще использует язык силы как основной инструмент внешнего взаимодействия не только с Азербайджаном и постсоветским пространством. Кремль утратил язык дипломатического общения с миром.

Однако подобная стратегия имеет неизбежные последствия. Возможно, что политики новой российской волны этого пока не осознали…

Совет Европы десятилетиями позиционировал себя как оплот «европейских ценностей» — демократии, прав человека, верховенства закона. Но недавние события, связанные с разоблачениями вокруг имени долгогоднего Генерального секретаря Совета Европы Торбьё́рна Ягланда, ставят под вопрос эту нарративную основу. В центре внимания оказывается не только его собственная репутация, но и более широкие системные процессы, через которые Совет Европы, а прежде всего его Парламентская ассамблея (ПАСЕ), превращался в пространство идеологической борьбы и политических манипуляций.

Если отбросить риторику о «ценностях» и «нравственности» ради объективной оценки, становится очевидно, что ряд фигур, которые на протяжении многих лет систематически критиковали Азербайджан, действовали в рамках идеологического контекста, а не исключительно на основе правовых или фактических оснований.

Важно понять не только персоналии, но и ту структуру интересов и политических влияний, которую эти персоналии представляли и которым они служили.

Образ «ценностей» как инструмент политического давления

В течение многих лет Совет Европы, а вместе с ним и ПАСЕ, использовали риторику защиты прав человека как универсальный моральный критерий, которым можно объяснить и осудить поведение государств. Эта риторика стала особенно заметной в отношении Азербайджана — страны с собственным политическим курсом, независимой внешней политикой и активной ролью на региональной арене.

Однако между декларациями о правах и реальными действиями зачастую зияет пропасть.

Когда человек, который эти ценности декларировал, сам оказывается втянутым в коррупционный скандал, это должно автоматически привести к пересмотру не только его репутации, но и той политической власти, которую он представлял.

В случае Торбьё́рна Ягланда, факты, получившие огласку через дело Эпштейна, открыли не просто личную сторону, а фасадную природу тех нравственных претензий, которые он предъявлял другим. И, возможно, не случайно именно после этого случая многие начинают задаваться вопросом: не являются ли многие обвинения, выдвинутые его коллегами по отношению к Азербайджану, частью более широкой идеологической и политической кампании?

Персоналии и их идеологические корни

Если анализировать тех, кто наиболее активно выступал против Азербайджана в ПАСЕ, выявляется важная закономерность — большинство этих фигур принадлежали к левому или социалистическому политическому лагерю. Это не частное совпадение, а отражение общего политического контекста, в котором сформировались инструменты давления на страны с иным, чем западноевропейский, политическим курсом.

Итак, Андреас Грос (Швейцария).  Длительное время выступал в качестве содокладчика по Азербайджану и являлся автором отчетов с обвинениями и инсинуациями. При этом его эпизоды публикаций и официальных риторических выпадов зачастую опирались не на проверенные факты, а на конструкт политической критики.

Кристоф Штрассер (Германия). Его отчет о так называемых «политических заключенных» в Азербайджане в 2013 году был с позором отклонен, указывая на явную идеологическую необъективность оценки ситуации.

Его соотечественник Франк Швабе. После отклонения доклада Штрассера он стал активной фигурой в продолжении антиазербайджанской кампании. В последние годы, как лидер социалистической группы в ПАСЕ, Швабе фактически монополизировал тему «политических заключенных» в отношении Азербайджана и системно формировал на ее основе политический дискурс ПАСЕ. Его деятельность не ограничивалась парламентской риторикой: он перенял эстафету, координируя действия своих соратников и продвигая единую линию давления на Баку.

Сунна Аварсдоттир (Исландия). Ее участие в кампании по теме политических заключенных иллюстрирует передачу ключевых ролей внутри той же идеологической группы ПАСЕ: после ухода Аварсдоттир е функции были переданы Азаде Роджан — депутату от Швеции.

Азаде Роджан (Швеция). Политик ирано-шведского происхождения, назначенная главным докладчиком ПАСЕ по теме «политических заключенных» в ноябре 2025 года и в январе 2026 — содокладчиком по Азербайджану от социалистической группы в Мониторинговом комитете ПАСЕ, при активном лоббировании со стороны Франка Швабе.

Нельзя исключать, что действия перечисленных политиков были не просто выражением личных убеждений. Их объединяет не только политическая принадлежность к левому или социалистическому лагерю, но и участие в формировании одной и той же информационно-политической повестки.

Здесь важно отделить индивидуальную мотивацию от более широкой идеологической конструкции. Если критика Азербайджана исходила из объективных, юридически обоснованных причин, то она бы не требовала столь систематического и идеологически направленного давления со стороны узкой группы представителей.

Но если ее основу составлял общий идеологический контекст — например, убеждение в том, что азербайджанский государственный курс противоречит западноевропейским нормам и ценностям, то мы сталкиваемся не с объективной правозащитной миссией, а с попыткой навязать одной стране стандарты другой.

Такой подход неизбежно уводит дискуссию от реального анализа ситуации в Азербайджане и переводит ее в область политической конфронтации.

И одним из ключевых вопросов, возникающих в этом анализе, является личная и институциональная роль Франка Швабе, который сегодня занимая должность парламентского государственного секретаря (заместителя министра юстиции) в Германии, одновременно возглавляет крупнейшую политическую группу в ПАСЕ. А также координирует темы, связанные с мониторингом Азербайджана, в том числе через назначение собственных доверенных лиц.

Такое совмещение функций вызывает очевидные вопросы в контексте принципа разделения властей и конфликта интересов. Тот самый принцип, о котором так громко заявляют защитники «демократических ценностей».

Если человек, официально представляющий исполнительную власть своего государства - Германии, также активно формирует политическую повестку международной парламентской инстанции — это не просто редкий институциональный феномен, а прямой пример переплетения национальных интересов с международной политической агитацией. Это дает возможность формировать дискуссию не на основе независимой оценки ситуации, а в рамках интересов собственной политической и идеологической платформы.

Возвращение России в ПАСЕ: идеология или прагматизм?

Особое внимание следует уделить роли Франка Швабе и его соратников в процессе возвращения Российской Федерации в ПАСЕ в 2019 году. Это одно из самых спорных решений в недавней истории организации.

Когда Совет Европы рассматривал возвращение России после ее отстранения, против выступали многие украинские депутаты и представители стран, пострадавших от российских агрессий. Однако благодаря активной позиции Швабе, а также участию Торбьё́рна Ягланда и Тини Кокса удалось преодолеть сопротивление и вернуть Россию в организацию.

Здесь вопрос снова не только в самих фактах — но и в том, какие политические интересы стояли за такой позицией. Действовал ли Швабе исключительно из идеологических соображений «инклюзивности и диалога», или это было частью более широкой, прагматической политической стратегии?

Что стоит за кампанией в ПАСЕ против Азербайджана?

Анализ персоналий, хронологии и идеологических связей позволяет сформулировать несколько ключевых выводов.

Начнем с того, что антиазербайджанская риторика в ПАСЕ имела выраженный идеологический окрас. Она была тесно связана не столько с объективными фактами, сколько с политическими представлениями и структурой идеологических предпочтений отдельных групп.

Не нужно глубоко копать, чтобы понять, что личные связи и идеологические сообщества в ПАСЕ играли решающую роль в формировании повестки. Централизованных «заказов» в чистом виде может и не осуществлялось, но очевидно, что дискурс и повестка формировались в рамках общих идейных ориентиров.

Хотелось бы отметить и то, что институциональные конфликты интересов подрывают доверие к нейтральности международных процедур. Когда представители национальных правительств занимают активную позицию в международных институциях, это неизбежно влияет на восприятие объективности принимаемых решений.

Опять же, избирательность критики и символические обвинения больше смахивают на инструменты политической борьбы, чем на защиту прав человека. Постоянное выдвижение темы «политических заключенных» в отношении одной страны, при отсутствии аналогичного внимания к другим, свидетельствует о двойных стандартах.

В заключении хотелось бы отметить, что Совет Европы, как и любая международная организация, всегда будет испытывать на себе влияние политических, идеологических и национальных интересов. Но если под видом универсальных ценностей используются выборочные подходы, направленные на демонизацию одной стороны в международном сообществе, это подрывает саму основу идеи о равных правилах игры для всех.

Дело Торбьё́рна Ягланда и последовавшие за ним вопросы о роли других лидеров ПАСЕ в отношении Азербайджана — это не только скандальные эпизоды биографии отдельных политиков. Это знак более глубокой проблемы: о том, как идеология и политические интересы переплетаются в международных институциях, маскируясь под высокие декларации о правах и свободах.

Если европейские институты хотят сохранить свой моральный авторитет, им предстоит не только декларировать ценности, но и подвергать критике собственные структурные и персональные механизмы, которые эти ценности подрывают.

Утром 6 февраля у здания частного лицея «İdrak» в Баку произошла стрельба. Ученик 10-го класса пришел к учебному заведению с охотничьим ружьем и выстрелил в преподавателя.

По данным правоохранительных органов, инцидент случился около 09:00 утра непосредственно перед зданием самого лицея, расположенного в Бинагадинском районе столицы. Подросток воспользовался охотничьим ружьем, принадлежавшем его отцу и выстрелил в учителя математики, Шехлю Фегани кызы Камилову, 1997 года рождения.

Педагога экстренно доставили в Клинический медицинский центр. Врачи сообщили, что ей была оказана необходимая медицинская помощь, проведено хирургическое вмешательство. Сначала состояние женщины оценивалось как тяжелое, позднее — как средней тяжести. Лечение продолжается под наблюдением врачей.

Подозреваемый в стрельбе подросток был оперативно задержан сотрудниками полиции. Оружие изъято. По факту произошедшего в прокуратуре Бинагадинского района возбуждено уголовное дело по соответствующей статье Уголовного кодекса. Ведется предварительное расследование, устанавливаются все обстоятельства случившегося, в том числе причины инцидента и то, каким образом огнестрельное оружие оказалось у школьника и как он его пронес в учебное заведение.

И, это, пожалуй, главный вопрос, который сегодня волнует многих, особенно родителей, чьи дети каждое утро отправляются в школы, лицеи и гимназии… Из видео, которое распространилось в СМИ видно: подросток входит в лицей не «со стороны улицы», а спокойно проходит внутрь учебного заведения, не скрываясь, с большой спортивной сумкой, в которой находилось охотничье ружье. Прошел через турникет. Прошел мимо охраны.

И здесь вопросов становится еще больше.

Спортивная сумка — не школьный рюкзак. Это объемная вещь, которую невозможно не заметить. Она бросается в глаза. Она выглядит нетипично для утреннего школьного потока, где дети идут с портфелями, рюкзаками, папками, ноутбуками. Возникает простой и очень неудобный вопрос: почему охрана лицея не остановила подростка? Почему не поинтересовалась содержимым сумки? Является ли нормой для этого частного учебного заведения проход учащихся с такими габаритными вещами? Есть ли вообще в лицее правила, регулирующие, с чем и как ученик может входить на его территорию?

Мы привыкли обсуждать безопасность школ в терминах формальных атрибутов: турникет, охранник, видеокамеры. Но стрельба у «İdrak» показывает, что наличие инфраструктуры само по себе ничего не гарантирует, если за ней не стоит элементарная бдительность. Турникет оказался не фильтром, а просто предметом мебели. Охрана — не барьером, а фоном.

Фактически подросток с оружием прошел весь путь — от дома до школьного двора, а затем и внутрь лицея — без единого вопроса, без единого сигнала тревоги. Это уже не история про «невозможно было заметить». Это история про то, что никто не захотел или не счел нужным заметить.

Одна из устроительниц детских праздников и мероприятий в школах и лицеях столицы, не первый год, работающая в данном сегменте, рассказала Vesti.az, что большинство учебных заведений, особенно в центре Баку, очень строго охраняются.

«В некоторых даже перебор с системой безопасности. Но как показал сегодняшний случай, они наверняка правы: «лучше перебдеть», чем столкнуться с такой ситуацией. Однако, скажу честно, есть учебные заведения, в которых из всей охраны условная «тетя Маша». Я провожу, в том числе и патриотические мероприятия, среди реквизита есть и автоматы, и пистолеты… А китайские производители выпускают сейчас игрушки, которые не отличишь от настоящего оружия. И, в ряде школ и лицеев, в том числе и частных, меня буквально обыскивают. Хотя видели много раз на репетициях, у меня помимо прочего и национальные костюмы, и декорации, и флаги… Это, конечно, раздражает в моменте. Но, с другой стороны, у дирекции школ, в которые я свободно прохожу со всем этим атрибутом иногда хочется спросить: а вы уверены, что я не рандомная безумная женщина, которая решила всех перестрелять со сцены или вообще устроить здесь взрыв?», - рассказывает наша визави.

Сегодня следствие выясняет, как именно огнестрельное оружие оказалось у школьника. Уже сейчас известно, что подросток, открывший стрельбу, является сыном Самира Ширинова, который ранее работал заместителем руководителя Объединения жилищно-коммунального хозяйства при Исполнительной власти города Сумгайыт. В настоящее время, как сообщают СМИ, в связи с состоянием здоровья, он не работает. Даже из этой неполной информации становится ясно, что мальчик, совершивший преступление не из маргинальной, а вполне благополучной семьи.   

Однако, что именно послужило отправной точкой, после которой ребенок – а речь идет все-таки о ребенке – нажал курок? Да, подростковый мир часто бывает жесток, он полон эмоциональных встрясок, желания самоутвердиться и просто найти себя в этом мире. И проблема противостояние ученика с учителем существовала тоже всегда. Но подобные истории случаются все же крайне редко.

Мы поговорили с Ириной Садыховой, учителем русского языка и литературы, проработавшей в одной из школ Баку более 30 лет и вышедшей на пенсию в этом учебном году.

«Я боюсь, что дальше будет только хуже. И не потому, что дети стали «плохими». А потому, что школа давно перестала быть школой. Ее превратили в сервис. В место, где ученик — клиент, а учитель — обслуживающий персонал. А клиент, как известно, всегда прав», - говорит бывший педагог.

По словам Садыховой, сегодня учитель фактически лишен права на жесткое слово и четкую границу. Замечание — риск. Вызов родителей — риск. Попытка указать на поведение ребенка — почти гарантированный конфликт.

«Родители приходят не разбираться, а защищать. Не слушать, а обвинять. Вопрос «что сделал мой ребенок?» давно сменился на «кто вы такие, чтобы ему что-то говорить?!». Раньше школа была системой координат. Ты знал, где можно, а где нельзя. Сегодня этих «нельзя» почти не осталось. Учитель боится. Администрация боится. Все боятся жалобы. Боятся скандала. Боятся соцсетей. В итоге никто не берет на себя ответственность — и это очень опасно», - рассказывает Садыхова.

По ее словам, стрельба в лицее — не внезапный ужас, а первый громкий сигнал.

«Это не про оружие. Это про ощущение вседозволенности. Про то, что подросток все чаще живет с внутренним ощущением: «мне можно». Почему можно — не всегда ясно. Но ощущение есть. Я вообще не удивлюсь, если в итоге виноватой попытаются сделать учительницу. Скажут — не так посмотрела, не так сказала, спровоцировала. Это логика нашего времени. Проблема в том, что в школе все чаще работает система Раскольникова. Не в смысле топора, конечно. А в смысле — «право имею». Есть те, кто считает, что имеет право. На грубость. На агрессию. На переход границ. А общество, взрослые, школа — вместо того чтобы эту логику ломать, часто под нее подстраиваются. И самая большая ошибка — продолжать делать вид, что это частный случай. Если к школе относятся как к ресторану, а к учителю — как к официанту, который обязан улыбаться, что бы ни произошло, — то рано или поздно кто-то обязательно выйдет из себя. И если мы продолжим делать вид, что дисциплина — это насилие, а требования — это давление, то дальше нас ждет очень тяжелый разговор. И, боюсь, уже не на страницах новостей», - резюмирует педагог.

Собственно, а насколько сам случай действительно единичный? Если мы будем говорить про выстрел в учителя, то – это так. Если про подростковую агрессию и жестокость, то достаточно полистать последние новостные ленты и станет ясно, что случай в «İdrak» не возник в вакууме.

В начале февраля в Сумгайыте, в средней школе №33, конфликт между двумя семиклассниками закончился тяжелыми травмами. 14-летнего подростка госпитализировали с черепно-мозговой травмой. По словам врачей, речь шла не о «школьной потасовке», а о серьезном ударе, потребовавшем медицинского вмешательства. Полиция и управление образования взяли ситуацию под контроль, но сам факт остается фактом: агрессия между детьми вышла далеко за рамки словесной перепалки.

Почти одновременно в Агджабединском районе произошел случай, который сложно укладывается в привычные объяснения. Семилетний ребенок получил множественные ножевые ранения. По делу был задержан несовершеннолетний. Мальчика экстренно оперировали, он оказался в реанимации. Даже врачи, комментируя ситуацию, не скрывали шока от количества и характера ран. Это уже не «детская жестокость» в бытовом смысле слова — это уровень насилия, который раньше ассоциировался исключительно со взрослыми уголовными делами.

Есть и истории, где подростковая агрессия уже прошла весь путь — от конфликта до приговора. В Тартаре суд вынес решение по делу несовершеннолетнего, признанного виновным в убийстве сверстника. Десять лет лишения свободы — максимальный срок, предусмотренный законом для подростков. Судебные формулировки сухи, но за ними — убитый юноша, разрушенные семьи и еще одна точка невозврата.

В Баку в начале февраля 15-летняя девочка смертельно ранила отца ножом во время семейного конфликта. Суд избрал меру пресечения в виде домашнего ареста, учитывая возраст, но дело остается одним из самых тяжелых за последнее время. Насилие произошло не на улице и не в криминальной среде — а в обычной квартире, в семье.

Все эти случаи не идентичны. Где-то речь идет о драке, где-то — о ножевом ранении, где-то — о стрельбе. Но между ними есть общее: возраст участников и отсутствие работающих «стоп-сигналов» — в семье, в школе, в окружении.

История лицея «İdrak» резко выделяется лишь формой — огнестрельным оружием. Но по сути она продолжает тот же ряд. Подросток с проблемами поведения, по данным СМИ, с повышенным интересом к компьютерным играм, — это не уникальный портрет. Это описание, которое все чаще всплывает в сводках, комментариях следователей и судебных материалах. При этом правоохранительные органы справедливо подчеркивают: все версии требуют проверки, а любые выводы возможны только после экспертиз.

Подростковый психолог Лейла Мамедова в этой части разговора куда конкретнее в оценках. И, по ее словам, ответственность здесь лежит не столько на школе, сколько на взрослых вне ее стен и, в первую очередь, на родителях и цифровой среде.

«Мы слишком долго делали вид, что соцсети — это нейтральный фон. Это не фон. Это среда формирования личности. И, к сожалению, часто куда более влиятельная, чем семья и школа вместе взятые», — говорит она.

По словам психолога, современные подростки большую часть эмоционального опыта получают не в реальных отношениях, а в ленте — TikTok, Instagram, Telegram, YouTube, игровых чатах.
 

«Там нет ответственности. Там нет последствий. Там агрессия поощряется лайками, просмотрами, вниманием. Там любой всплеск эмоций — это контент. И ребенок очень быстро усваивает простую формулу: чем радикальнее поступок, тем больше тебя заметят», - подчеркивает специалист.

Особую роль, по ее мнению, играет постоянное размывание границы между допустимым и недопустимым.
 

«Подростки ежедневно видят сцены насилия, унижения, издевок. Видят, как взрослые публично орут друг на друга, унижают, угрожают. Видят, как любое хамство можно оправдать «личным мнением» и «незакрытыми гештальтами». И в какой-то момент у ребенка просто не формируется внутренний стоп-сигнал», - отмечает  она.

Но еще жестче Мамедова высказывается о родителях.

«Мы вырастили поколение, которое воспитывает себя само — телефоном. Родители физически присутствуют, но эмоционально отсутствуют. Они не знают, что ребенок смотрит, во что играет, с кем переписывается, какие у него страхи и фантазии. Зато отлично знают, как написать жалобу директору, если кто-то посмел повысить голос на их сына или дочь», - отмечает психолог.

По ее словам, многие родители искренне считают контроль «нарушением границ»: «Ребенку дают свободу, но не дают ответственности. Ему говорят: «Ты личность», но не объясняют, что личность — это еще и умение отвечать за свои поступки. В итоге подросток живет с ощущением полной безнаказанности. А безнаказанность — это очень опасная почва».

Психолог подчеркивает: в истории с лицеем «İdrak» общество рискует пойти по привычному пути — искать крайнего.
 

«Будут искать виноватого учителя, охрану, директора, школу. Но гораздо реже кто-то спросит: а где были родители? Где был взрослый, который должен был заметить тревожные сигналы — агрессию, замкнутость, фантазии о насилии, потерю эмпатии?», - говорит она и подчеркивает, что в публичном поле может появиться попытка оправдания подростка через внешние факторы.
 

«Скажут — стресс, давление, экзамены, конфликт с учителем. Это удобно. Но это самообман. Потому что миллионы детей живут в стрессе и не берут в руки оружие. Здесь речь идет о системном провале взрослого мира. Пока родители будут воспринимать школу как сервис, а соцсети — как безобидное развлечение, такие истории будут повторяться. Сегодня — выстрел, завтра – драка, послезавтра – поножовщина…. И каждый раз мы будем говорить: «Как же так вышло?» Хотя на самом деле все давно идет по накатанной. Мы просто предпочитаем не смотреть», - резюмирует психолог.

От себя же отметим, что в этой истории слишком много тревожного, чтобы свести ее к формуле «разберутся следственные органы». Да, расследование установит юридические факты: как оружие оказалось у подростка, кто и где допустил халатность, по какой статье будет квалифицировано произошедшее. Но за пределами уголовного дела остается то, что никаким приговором не исправить автоматически.

Стрельба у лицея «İdrak» — это не только про одного конкретного подростка, одного учителя и одну школу. Это про накопившийся системный сбой, в котором совпали равнодушие, страх ответственности, подмена воспитания сервисом и привычка закрывать глаза до последнего. Про школу, где безопасность существует на бумаге. Про взрослых, которые предпочитают не вмешиваться. Про родителей, которые защищают, но не воспитывают. Про цифровую среду, где агрессия давно стала нормой и способом самоутверждения.

Можно сколько угодно повторять, что «такое бывает редко». Но новостные ленты последних месяцев говорят об обратном. Насилие молодеет, границы стираются, а цена ошибки становится все выше.

…Что происходит с нашими детьми? Наиболее четкий и честный ответ на этот вопрос дала психолог – пора признаться самим себе: за карьерой, бытовыми неурядицами, зарабатыванием денег мы вырастили поколение, которое воспитал телефон. И речь действительно идет о системном провале взрослого мира который предпочел удобство ответственности, молчание — разговору, а иллюзию благополучия — реальной работе с собственными детьми.